Книга История Кузькиной матери, страница 132 – Марьяна Брай

Нет, я никогда не была садоводом, но видела, что так спасают виноградные посадки. А тут вот такое – далеко еще до времени, когда садоводство станет настолько продвинутым, а крестьяне метод этот уже знают.

Когда я рассказала Марфе, что сама Императрица заинтересовалась нашим повидлом, та опешила и начала креститься. Успокаивать ее пришлось несколько минут. Но глаза ее загорелись, и она явно прочувствовала значимость своего труда.

Обратно мы ехали довольные, воодушевленные, под нескончаемые рассказы Кузьмы. А моменты, когда наши взгляды с Василием встречались, мое сердце пело.

Тот день был наполнен весенним сумасбродством. Кузьма, к которому в гости с Тимофеем приехала Прасковья, буквально стоял на ушах. Весь дом сотрясался от их топота и хохота. Они сидели на ковре в библиотеке и, захлебываясь от смеха, пересказывали друг другу какой-то смешной рассказ про незадачливого охотника и медведя, который я слышала уже в третий раз, но для них он не терял свежести. Именно из-за этого детского гомона я пропустила момент, когда к крыльцу подкатил экипаж.

Весенняя распутица смягчила стук копыт, колеса мягко прошелестели по влажному гравию, и появление гостей осталось незамеченным ни дворовыми собаками, ни моим чутким слухом. Дверь гостиной распахнулась, и на пороге возникла Алена.

Вид у неё был растерянный, передник сбился набок, а глаза были круглыми, как блюдца.

— Барыня, к вам там… – начала она, но договорить не успела. В комнату, шелестя тяжелыми юбками, буквально вплыли две фигуры, увидеть которых вместе я ожидала меньше всего на свете.

Елизавета Глебовна, в дорожном плаще и шляпке с решительно торчащим пером, и Мария Петровна, мать Василия, выглядевшая необычайно бледной и торжественной.

Я опешила. Смех детей в соседней комнате вдруг показался неуместно громким, каким-то далеким. Я медленно поднялась с кресла, чувствуя, как холодеют руки. Первой мыслью было: «Беда». Увидеть этих двух женщин, которые в обычной жизни едва кивали друг другу при встрече, идущих под руку – это верный знак катастрофы.

Что-то с Василием? Неприятности в уезде? Пожар? Я жадно вглядывалась в их лица, ища следы скорби или паники. Но нет. Елизавета Глебовна смотрела на меня с каким-то странным, оценивающим прищуром, а Мария Петровна нервно теребила завязки ридикюля и прятала глаза.

— Проходите, – голос мой прозвучал глухо. – Алена, чаю. Живо. И варенья… того, вишневого.

Мы расселись в гостиной. Повисла тяжелая, ватная тишина. Слышно было лишь, как звякают серебряные ложечки о тонкий фарфор да как за окном чирикают воробьи. Я сидела на краешке стула, сложив руки на коленях, словно провинившаяся гимназистка перед педсоветом, и переводила взгляд с одной дамы на другую. Они тоже молчали, делая маленькие глотки чая, словно собираясь с духом. Это ожидание становилось невыносимым. Я чувствовала, как внутри натягивается струна. Наконец Елизавета Глебовна решительно отставила чашку. Звон фарфора о блюдце прозвучал как выстрел стартового пистолета.

— Алла, – начала она своим низким, властным голосом, глядя мне прямо в переносицу. – Ты взрослая, самодостаточная женщина. Ты умная…

И тут случилось невероятное. Тихая, всегда такая сдержанная Мария Петровна вдруг подалась вперед, перебивая свою спутницу. Словно боялась, что если сейчас не скажет, то не скажет уже никогда.