Книга Попаданка в 1812: Выжить и выстоять, страница 86 – Лилия Орланд

Строений было не так много, как мне показалось издали. А прочных, каменных и вовсе два – по сторонам от храма. Дальше на моём пути встречались деревянные постройки. У всех были сорваны с петель или выломаны двери. Многие опалены огнём, а одно сгорело дотла, оставив лишь груду чёрных головешек.

Хлев я угадала по запаху жареного мяса, сопровождаемого ароматом крови и смерти. И поэтому вызвавшему тошноту. Эти французы не искали провиант, иначе забрали бы туши, а не бросили гореть. Эти убивали просто так. Ради удовольствия.

Мимо хлева я прошла быстрым шагом, стараясь скорее миновать липкое ощущение крови на коже.

И оказалась перед изломанной изгородью. Маловато построек для монастыря. Они всегда представлялись мне большим комплексом. Но, даже не считая кафе и лавки для туристов, должны же где-то спать и есть монахи. Значит, в темноте я что-то пропустила или ещё не дошла.

Вернуться казалось самым здравым в такой ситуации. Однако я не могла прийти назад без одеял или чего-то тёплого. Я отвечаю за этих людей. Мне представилась Лизавета, так же бродящая в темноте с фонарём в поисках тёплых вещей для своих подопечных.

Вздохнув, я двинулась вперёд. Перебраться через изгородь было несложно. Сломанная в нескольких местах, она почти лежала на земле. Оставалось – не зацепиться длинным подолом халата.

Огород тоже представлял собой печальное зрелище. Большую часть урожая убрать не успели или не смогли. И, судя по вытоптанной земле, французы кормили здесь лошадей.

Пройдя через огород, я заметила свет фонаря и силуэты людей в его круге. Говорили по-русски, значит, наши. И я пошла к ним.

— Катерина Павловна, вы чего одна опять ходите?! – первым меня узнал Лях и не преминул повторить выговор.

— Пытаюсь найти сухие вещи для людей, все промокли, – я начала оправдываться сходу, не дойдя нескольких шагов.

Однако стоило увидеть, вокруг чего собрались партизаны, я замолчала. В горле встал колючий комок, закрывая путь словам.

Служители не покинули свой монастырь, они остались здесь навсегда. Лежали, раскинувшись у чудом уцелевшего дровяника. Нет, не чудом. Французы расстреляли их и ушли. Им хватало топлива для костров. Они нарочно не стали брать дрова.

— Даже старую Проску не пожалели, ироды, – прозвучал рядом глухой голос Кузьмича.

— Вы бывали здесь раньше? – спросила я, чтобы нарушить мёртвую тишину, сопровождаемую шуршанием дождя по одежде.

Никто из партизан не двигался с места, хотя мы все промокли насквозь. Но то, что открылось нам здесь, было страшнее физического неудобства. Намного страшнее.

— Бывал, – вздохнул урядник. – И не раз. Батюшка здесь хороший служил, отец Андрей. Голоса никогда не поднимал. Завсегда выслушает, посоветует, коли надо. А не надо, так перекрестит и благословит дальше ступать по пути жизненному. У каждого он свой, путь этот, говорил, а направления два – к богу или диаволу. Но каждый непременно сам свой выбор делает.

Кузьмич перекрестился, пробормотав:

— Упокой господи души рабов твоих, отца Андрея, ризничего Ефрема, юродивого Кольки и старухи Параскевы. Незлобливая бабка была, завсегда компотом яблочным угостит, коли пить охота.

Четыре тела лежали рядом, обезображенные издевательствами захватчиков, изрешеченные пулями. А я смотрела на них печально, но спокойно. Похоже, эмоций уже не осталось. Только удивление, что в монастыре было всего четыре человека.