Книга Песня для Девы-Осени, страница 65 – Елена Абрамкина

Поселилась с той поры горечь в сердце его, чует гусляр, что-то неладное с Ясночкой его приключилось, а что – и думать боится. Пробовал у Весняны совета спросить, десять дней по следу ее лошадь гнал, да не угнаться: торопится она к сестре, поля и леса в руки ее передать. Принимался Землю-матушку звать, не откликнулась та на зов – столько голосов весной звучит, вслушиваться ни сил, ни времени не достанет, забот больно много.

Минула весна, распустились в полную силу листья на деревьях, расцвели цветы на лугах и полях, стала рожь подниматься к солнцу, да вдруг замерло все, ни цветет, ни спеет. А Гришук и не видит, что лето ненастное, едет в думы грустные погруженный, сам не знает, не напрасно ли едет, есть ли еще на свете зорька его ясная, что в холодном тереме его ждет. Уж и гуслями себя веселить пытался – не играются наигрыши озорные, не поются заклички и частушки, одна песня на ум идет, слезы из глаз выжимает. Во сне только видит он Ясночку свою, да и там она словно за окном ледяным спрятана, ни разглядеть толком, ни дотянуться, а в зеркале все та же мертвенно-белая пелена клубится.

Долго Гришук сердце унять старался да зеркальце волшебное уговаривал, только ни сердце, ни зеркальце уговорам его не вняли. Лишился сна Гришук, днем и ночью Гнедушку бедную подгоняет, к Ладе торопится, у нее надеется узнать, что с милой его приключилось, отчего вместо нее пелена белая стоит, а сердце спать ночами не дает.

— Стоят леса дремучие от неба до земли, – пел слепой старец. – И нет лесам тем ни проезда, ни проходу. Неодолимой стеной встают они на пути, всякого вспять повернуть заставляют. А кто не повернет, кто осмелится во мрак их вечный коня направить, о таком смельчаке одни сказки и остаются: ни коня, ни шапки, ни косточек.

Гришук сидел на лавке напротив старца и, приглушив свои гусли, слушал неторопливый рассказ, не оскорбляя почтенной старости суетой и невниманием. Уж месяц минул с той поры, как выехал он из владений Весняны, на полях наливались соком травы, раскрывали пестрые ладони полевые цветы, птицы ставили на крыло птенцов, а бабочки торопили свой и без того короткий век. Но неспокойно было в лесах и полях, не румянились ягоды на лугах, не наливались солнцем колосья, осыпались без завязей деревья. И чем дальше ехал Гришук, тем мрачнее и скупее становились люди, предчувствуя неурожай и голод, тем неохотнее пускали гусляра под крышу и подносили миску похлебки за рассказы о дальних странах. Последние седмицы ночевал он под голым небом, кормился редкой дичью и стал уж было вовсе сторониться селений, как на русалью^[6] наткнулся на небольшую деревушку, с трех сторон окруженную дремучими лесами, о которых пел сейчас, не ведая, куда зашел, слепой сказитель. За западным лесом начинался невысокий, но длинный и горбатый горный хребет, а у самого его подножья сиял в полуденном солнце золотой дворец Лады.

Местные, обласканные летней девой, были не в пример радушнее соседей и с радостью приветили гусляра, а на следующий день и пришедшего с севера косматого старика с колесной лирой^[7]. Сытно накормив гостей и дав им день роздыху, собрались местные в обширной избе старосты послушать песен и сказок, так нечасто долетающих до их уединенного селенья. Гришук уже закончил свои рассказы, хотя за последний год повидал и услышал столько, что не пересказать и за три, а теперь сидел, попивая квас да слушая старика.