Книга Песня для Девы-Осени, страница 9 – Елена Абрамкина

А имя необычное: и солнце в нем радостное, и тоска непроглядная, что душу по осени так и бередит, и ветерок свежий в роще над рекой, и шелест огня в очаге, и точно пахнет оно пряно листвою прелой да первыми заморозками.

«Ясна… – улыбается Гришук сам себе. – Ясная, как небо лазоревое, как вода родниковая. А ведь и правда, глаза у тебя, краса моя, ясные-ясные!»

А Епифан меж тем жене махнул, чтобы прочь пошла, сам дверь за нею затворил да к Гришуку ближе подсел.

— Ты, Гришук, сперва бы брод разведал, а потом в реку совался. На девку эту каждый смотрит – хороша, что греха таить, – да никто в жены-то брать не торопится.

— Отчего так? – удивился Гришук, а сам все глаза ее вспоминает. – Али больна чем?

Хлопнул Епифан его по плечу, квасу подлил.

— Давно ты в наши края не захаживал, а вас с дедом лес, видать, от слухов-то бережет. По весне еще, может знаешь, выселок у Горючего выгорел начисто. Часть народу в Горючее перебралась, а часть сюда. Пришла и Ясна, да сразу на выселок, минуя село. Всего добра – одно платье да лента в волосах. Попросилась в пустую избу, что от кузнеца старого осталась, и тихонько, незаметно осваиваться стала, а к началу лета смотрим – и огородик засеять успела, и крышу худо-бедно подлатала. Словом, обжилась.

«Как есть из сказки вышла, – подумал Гришук. – Ведь это только в сказках и бывает, чтобы красавица еще и умницей ко всему была».

Епифан квасу хлебнул, зыркнул за окно да снова к Гришуку вернулся.

— Обжилась, значит, тихонечко, с соседями приветлива, ласкова. Дочки мои с ней сдружились крепко и упросили меня взять ее в работницы. Да я бы и так помочь не против: девушка она хорошая, только та от дарового отказывается – мол, не калека, не нищенка убогая, могу хлеб трудом своим заработать. Ну, воля твоя, говорю, помощница Настасье и вправду нужна, хозяйство-то большое, а наши лебедушки уже на крыло встали, им не до дому родного. И взял Ясну жене помогать. Так и живем с той поры: было две дочери, а теперь, почитай, три. – Епифан усмехнулся в бороду, руками развел. – Да только не так все просто с Ясночкой оказалось. Небось заметил – невесела́ ходит?

Слушает Гришук, головой качает – куда ему такое подмечать, он в глазах ее утонул, едва дышать по новой научился.

— Эх, молодежь! – Епифан по-отечески потрепал Гришука по косматой голове. – На красоту-то вы горазды рты раззявить, а что не цветет красота эта, а печалью окутана, того и не замечаете. Ну, так слушай. Может, хоть ты не испугаешься. – Отхлебнул Епифан из кружки глиняной, снова за окно взгляд бросил да вздохнул тяжело, точно умаялся за день. – Как стали к нам на двор парни ходить да на Ясну заглядываться, я сперва сердился, спроваживал всех – сам понимаешь, своих пристроить надобно было. Ну да девоньки-то мои тоже видные, к концу лета обеих сосватали и снова по Ясну пошли. Позвал я ее тогда, посадил вот здесь, как тебя, да и говорю, мол, я тебе, конечно, не отец, неволить права не имею, но ежели ты о приданом горюешь да оттого одному за другим отказываешь, то не печалься, мы, чем богаты, поможем, как дочь родную под венец снарядим. Упала она мне в ноги, плакала горько, благодарила, батюшкой называла, аж у меня, старика, слезу выдавило. Да и рассказала Ясна нам с Настасьей, что не от бедности печальна ходит. Были у нее на тех выселках и женихи, и приданое богатое, да, вишь ты… Один сосватал, а как в церковь ехать – упал с лошади, шею-то и свернул. Погоревали, да что поделать, не воротишь уж, снова стали сваты ходить. Просватал другой парень, но этот и до свадьбы не дожил, точно в канун на реку пошел с ребятами и упал с моста, вода-то холодная, пока доставали, околел весь. Шептаться стали деревенские, мол, судьба, знать, у девки немужней быть. Но нашелся один, кто не стал пересудов слушать, просватал, женился, жить даже стали душа в душу. Да только и это счастье недолгим было: пошел раз он в лес и не вернулся. Местные три седмицы искали, а потом весть дошла из соседнего села, что им утопленника река из того леса вынесла, да по описанию точь-в-точь муж Ясночкин. А после с другого села: что не утоп он, а ушел с купеческой дочкой в город. В общем, разное говорили, так правды никто и не добился, но мужа у Ясночки не стало. С той поры косо смотреть принялись на Ясну на селе да стороной дом обходить. Родители ее с горя захворали и по зиме померли, а весной весь выселок сгорел, совсем одна осталась. С той поры так и ходит в печали, людей сторонится, слова никому лишнего не скажет. И вроде девка хороша, чем не жена кому из наших, да только мне как-то и говорить с ней об этом совестно: столько горя хлебнула, поди о женихах и думать тошно. Да и ладно бы, сватался кто всерьез, так нет, только таращатся, а как историю ее узнают, прочь и идут.