Книга Песня для Девы-Осени, страница 12 – Елена Абрамкина

Долго плясали да веселились, наконец подустали: сперва старики к столам потянулись, а следом и молодые за чарки схватились. Заиграли гусли медленнее, напевнее, полились песни застольные про жизнь деревенскую горькую, про войну далекую и близкую, а все больше – про любовь. Поет Гришук, а сам снова на Ясну глядит: парни да девки все ему подпевают, одна она молчит.

«Отчего же не поешь, милая? Али слов не знаешь? Али песни не по сердцу?»

Заиграл песни старинные, стариками любимые – снова молчит Ясночка. Нахмурился Гришук, покачал головой да и заиграл песню, что сам по бабкиным сказкам сложил: о том, как девица одна решила платье сестрино свадебное примерить, да вместе с ним и судьбу чужую надела. Слушала Ясна молча и печально, глаза потупив, а как дошел он до припева, где молит девица сестру платье забрать, вскочила вдруг и прочь бросилась.

Удивился Гришук, нахмурился: песня песней, а негоже одной в ночи ходить, народ кругом хмельной, дурной. Доиграл, допел да пошел Ясну разыскивать.

Шумит застолье, поет, кто снова в пляс пустился под кривую балалайку, кто по углам милуется.

«Пусть их, – махнул рукой Гришук. – Мне бы только Ясночку отыскать».

Подошел к тому месту, где сарай с забором друг на друга глядятся, вдруг слышит шум какой-то непонятный. Заглянул за угол, а там Степан, старосты сын, Ясночку к сараю прижал и ручищею своей огромной сарафан задирает, а другой рот зажимает, чтоб не кричала. Та бедная кулачками по нему молотит, ножками брыкается, да этому быку хоть бы что.

Вспыхнуло в груди у Гришука, забурлило от гнева, не стал горло драть зазря, прямо с размаху в глаз Степану залепил. Тот аж на землю сел, моргает, глядит оторопело, глаз потирает.

— Э, ну чего ты?! Али в очереди стоять не учили?

А Гришук Ясну под локоть подхватил да за спину себе задвинул.

— Очередь, говоришь? А ты не приметил, что ли, с кем девица приехала? – и с усмешкой говорит Гришук, а рукава закатывает. – Ну, так я тебе второй глаз разукрашу, вдруг лучше видеть станет!

— Да я почем знал?! – неловко отползая, пробасил Степан. – Я спросил, чья будешь, говорит – ничья. Ну раз ничья, так я сливочки и хотел снять.

Говорит, а шею тянет, точно гусь, из-за сарая выглянуть пытается, на помощь кого кликнуть, да куда там! Сам место примечал, чтоб не видел никто, сам теперь и попался.

— А, да ты, я вижу, по сливочки повадился! – наступая, с угрозой протянул Гришук. – Ну так я охотку-то быстро отобью!

Схватил оглоблю, что у забора лежала, и пошел на Степана.

— Э-э! Ты, ты ч-чего?! – Степан попытался вскочить, но запутался в ногах. – Эту бабу все одно никто не просватает, так чего ходит народ дразнит?

— А ты у нас никак свахой заделался? – поигрывая оглоблей, недобро усмехнулся Гришук.

— Брось, Гришутка! – Степан поднял руки и расплылся в пьяной улыбке. – Я ж других-то никого не трогаю. И с этой саму малость развлечься хотел.

— Ох, с кем-то сейчас моя оглобелька развлечется! Истосковалась родимая у забора, тоже поплясать захотела! – Гришук наступил на порты Степана, не давая ему отползти дальше. – Думала-гадала, к кому идти с поклоном, да знамо дело – к старосте!

Степан кричать – не слышит никто за песнями да гомоном. Степан бежать – да порты под сапогом Гришуковым крепко засели. Взлетела оглобля высоко, закрылся Степан руками, голову в плечи втянул, кряхтит уж заранее. Однако ж идут мгновения, а оглобля все не опускается. Глаз один приоткрыл, смотрит – Ясна Гришука за руку держит да просит тихонечко: