Книга Песня для Девы-Осени, страница 11 – Елена Абрамкина

Яровы жили богато, на угощения не скупились, и к ним по праздникам не приходил только ленивый. На широком дворе расставили столы, на них – хлебное вино^[2] и закуску. Дочь Яровых, чернокосая ядреная Акулина, покачивая бедрами, обходила столы и обносила собравшихся чаркой за матушкино здоровье. Сама именинница – такая же ядреная, только шире и грубее лицом, – сидела во главе стола, вполуха слушала захмелевшего уже отца Феофана и сурово поглядывала на порядком развеселившегося мужа. Тот отчаянно трепал кривую балалайку и вместе с зятем отплясывал на крыльце. Однако ж, заслышав бубенцы, швырнул балалайку, подхватил зятя под руку и кинулся к воротам, едва не налетев на лавку.

— Ты смотри, кто пожаловал, а! И не один! – Он обнял и расцеловал спрыгнувшего с телеги Гришука. – Ты почто, лешак, чужих невест по праздникам катаешь?

— Насидятся еще дома! – отмахнулся Гришук и достал гусли.

— О! Вот это дело! – хлопнул его по плечу хмельной хозяин. – Девки у нас и свои есть, а вот гуселек ой как не хватало! Эй, Акулька! – крикнул он дочери. – Налей-ка Гришуку чарочку, горло разогреть!

Гришук протолкался к имениннице, поцеловался с нею, поздравился да сел тут же гусли поднастроить, а сам поглядывает, где Ясна, не стоит ли одна в сторонке. Но Епифановы дочки если уж за кого уцепились, проси – не проси, не оставят. Нашлось Ясне и местечко, и кружка с квасом али чем покрепче. И местные ее привечают, знают, выходит.

«А Епифан говорил: не ходит Ясна никуда и село ее чурается, – удивился Гришук. – Выходит, не такая уж и чужая ты здесь, моя краса».

— Сам привез, а кого – не знаешь, – шепнула именинница. – Девица эта хоть и не шибко приветлива, а бусы и серьги всему селу плетет такие, что ни на какой ярмарке не сыщешь! Дашь ей горсть камней, а она из них украшения царские делает!

— То-то я вас в бусах новых за царицу сослепу принял! – рассмеялся Гришук.

Яровиха расплылась в самодовольной улыбке:

— Ишь, за царицу! Кабы не пел так сладко, язык бы твой за лесть такую в узел завязала. А к девке присмотрись, Гришук.

Да тот и без советов этих глаз отвести не может, так бы и глядел весь вечер. Однако ж не для того приехал: народ гусельки ждет.

— Засиделись небось? – крикнул он зычно. – Не пора ли косточки размять?

Ударил по струнам раз, другой – хмыкнул народ, кто кряхтя и охая, кто подбоченясь из-за столов полез. Какое уж тут застолье, когда плясовая так и щекочет пятки! Разлетается по широкому двору веселый звон, пляшет и стар и млад, только Ясна одна в сторонке стоит.

«Ничего, душа моя, – думает Гришук, – найдем, чем и тебя развеселить».

И правда, заиграл веселее да бодрее – заулыбалась Ясночка, зарумянилась, стоять-то стоит, а ножки сами приплясывают. Не унимается гусляр, ни вздохнуть, ни охнуть не дает, гонит вперед хмельные ноги. А сам все на Ясну глядит да подмигивает. Улыбается та, притопывает ножками, прихлопывает ладошками, а и сама нет-нет да на гусляра молодого глянет. И от взглядов этих так и рвется сердце в пляс, жаль, гусли сами играть не станут. Подскочили к Ясночке дочки Епифановы, подхватили под белы рученьки да в самый центр хоровода поставили. Скинула Ясна платок с плеч, рассмеялась переливчато и в пляс пустилась. Глядит Гришук и диву дается: откуда у девицы простой, деревенской такая стать?! Головку вскинет, ходит павой по кругу, плечиками белыми покачивает, ножками притопывает. То вдруг нырнет под руки сцепленные, схватит кого из девчат и такую цепочку заведет-закружит, что все со смехом друг на дружку валятся.