Книга Ведьмина роща, страница 67 – Елена Абрамкина

Схватила Глаша одеяло, нырнула под него с головой и принялась руки свои разглядывать, да не видно ничего. Минуту вглядывается, две, глаза к темноте попривыкли, стали очертания видны: руки как руки, тонкие да гибкие, точно веточки ивовые, и никаких узоров светящихся, царапины одни. Успокоилась Глаша, руки к груди прижала, лежит баюкает. Показалось все в горячке, а может, и приснилось вовсе. Баюкала-баюкала да ленточку нащупала. А как нащупала, закружились в голове, точно листья осенние, воспоминания про ведьмину мазанку – и вспыхнули на руках узоры цветочные. Глаша рот рукой зажала, чтоб Глеба криком не разбудить, а сама на руку свою смотрит. Расцветают на ней зеленым светом цветы, расползаются по коже стебли тонкие, распускаются листья мелкие… И жутко Глаше так, что ладонь зубами до боли закусила и глаз оторвать не может: никогда красоты такой не видела – кажется, кто б забрать попытался, ни за что не отдала бы.

Зашуршало что-то за окном да в стекло постукивать принялось. Глаша одеяло сбросила, приглядывается к гостю незваному. Сидит за окном птичка-невеличка и тихонечко так: стук-стук-стук. Подождет, прислушается – и снова: стук-стук-стук. Глаша рукой махнула, мол, лети, спят все, только птичка не улетает, сидит да стукает себе. Пришлось снова встать.

Тише мышки к окну Глаша прокралась, приоткрыла его. Птичка внутрь протиснулась да прямо к Глебу. Перехватила ее Глаша, в ладони спрятала и зашептала:

— Не буди, не буди! Умаялся он за день. Что стряслось у тебя?

Притихла птичка в руках ее, дышит часто-часто: знать, быстро летела.

— Не могу я, знахарка, тебе поведать. Хожему одному велено передать.

Глаша в уголок отошла, чтобы Глеб не слышал.

— Жалко будить его, с утра на ногах. Мне ведь тоже многое сказать ему надо, о многом спросить, да только не дело это – сна его лишать.

Задумалась птичка, нахохлилась, сидит в ладонях Глашиных, коготками да перышками щекочет. Так и хочется руки раскрыть, да боится Глаша, что птичка Глеба разбудит. А та потопталась немного, устроилась поудобнее и спрашивает:

— А ты кто ему, девица, что так заботишься?

— Да неужто нынче забота такой редкостью стала, что только между родными и любимыми возможна?

Смутил да рассердил Глашу вопрос птички-невелички: она и себе-то признаться боится, а тут перед птицей душу разворачивай.

— Никто о Хожем слов таких не говорил и сон его не хранил, кроме зверей да птиц лесных. Знать, и вправду не зря он невестой тебя нарек, знахарка, – ответила птичка. – Воля твоя, не стану до свету беспокоить, а как встанет Хожий, сама разыщу.

Раскрыла Глаша ладони, птичку выпустила. Та крылышки расправила, а на нее все смотрит:

— Вижу я, что сердце твое доброе да жалостливое, что не из-за страху не пускаешь ты меня к Хожему. Тебе тоже слово передать велели:

Вспорхнула птичка да в окно вылетела, а Глаша затворила его и в постель вернулась. Долго без сна лежала, слова птичкины в уме перебирала да узоры на руках разглядывала. Ярче огня светились они, всю комнату освещали. Опомнилась Глаша, руки под одеяло спрятала, чтобы Глеба светом не будить, а потом и вовсе с головой туда юркнула. Лежала-лежала, водила пальцами по стеблям да листьям, так и уснула.