Книга Ведьмина роща, страница 96 – Елена Абрамкина

— Уже объявился, видела я его сегодня, – откликнулась Глаша. – Купались с Аксютой в озере, а как она ушла козу искать, так он и вышел ко мне.

Напряглись руки крепкие, сильнее прижали к себе любимую.

— Что ж ты сразу мне не сказала, милая? Уж не сделал он дурного ли чего?

Смутилась Глаша, опустила глаза.

— Ничего не сделал, только о тебе худое говорил да в царицы речные звал.

Посадил ее Хожий на колени к себе, в лицо вглядывается:

— А коли не сделал, отчего глаза прячешь да краской заливаешься? Али говорил что срамное?

Тряхнула Глаша головой, нахмурилась:

— Подглядывал за нами, бессовестный! Я его стыдила, а он смеялся только да красавицей звал.

Грозен стал голос Хожего, зашумела роща колдовская, засветились узоры вокруг поляны. Притянул к себе Глашу, прижал так, что дышать трудно стало.

— Что красавица, то правда, да не ему смотреть на красоту твою!

— Пусти, дышать не могу, – прошептала Глаша, отстраниться пытаясь. Вздрогнул Хожий, сморгнул тьму из глаз, разжал хватку стальную, снова нежен да ласков стал, заструилось по рукам колдовство теплое.

— Прости, милая. Не задавил? Цветок ты мой нежный, и в руках не сожмешь, и выпустить страшно.

Стыдно стало Глаше, отвернулась, нахмурилась:

— Не цветок я, не неженка! Сам царицей лесной величал, силу колдовскую пробуждал. Не страшны мне ни люди, ни брат твой! Он хоть и речист да собой пригож, а сердце у него недоброе.

— Совсем недоброе, Глашенька. – Осторожно, невесомо коснулся Хожий волос ее, а глядит так жадно, что у Глаши сердце заходится. – Камень речной в груди у него. Не встретил еще ту, что камень этот гореть заставит, и неведомо никому, встретит ли. Оттого на чужих невест и заглядывается. Да видит, что люблю тебя больше всего на свете, и нет ему ничего слаще, чем тебя погубить. Не ходи одна к реке, пока не прогоню его.

И снова обнял да целовать принялся жарко:

— Моя ты, Глаша! Никому не отдам!

И сладко так, и томно. Закрыть бы глаза, на руки сильные откинуться да забыться в поцелуях дурманящих. Только водяной проклятый покоя не дает.

— Я не пойду, так другие пойдут, – отвечает Глаша и руки Хожего оттолкнуть пытается. – Колхоз не на шутку волнуется, да и до деревни новость дойдет к утру. Как мне их от водяного защитить?

Усмехнулся Хожий, ладони Глашины схватил и к груди прижал. Сильно колотится сердце, в руки ей стучится.

— Слышишь, как бьется?! О тебе одной волнуется, а ты все про водяного. Уж и в мысли тебе брат мой пробрался! Я тебя целую, а ты о нем думаешь.

Рассердилась Глаша, руки отобрала, по траве ладонями хлопнула:

— Да не о нем я думаю, а о людях! Боятся они водяного, защиты моей просят, а я и не знаю, как быть.

Хожий не отпускает, вновь к себе притягивает:

— Не о людях колхозных, о сестре сердце твое болит. Сплети ей из сетей рваных украшение, какое носить будет, заговори на ручье, что вокруг поляны вьется. И близко не подойдет к ней водяной.

— А остальные как же? – спрашивает Глаша, не вырываясь больше, рук Хожего не убирая.

— А что тебе до остальных? – засмеялся Хожий, сарафан тонкий с плеча Глашиного спуская. – Коли хочешь, сплети и им обереги из старых сетей или веток березовых – главное, на воде заговори от водяного да русалок. А сейчас довольно о нем, в рощу он не пройдет.