Книга Ведьмина роща, страница 94 – Елена Абрамкина

— Почему про Хожего каждая курица кудахчет, а про водяного я до сих пор ничего не слышала?

Агафья у печки остановилась, полотенце чуть не выронила, обернулась да прищурилась:

— А где ж ты о нем нынче услышала?

— Видела его, – отвечает Глаша, а сама все на умывальник нет-нет да и глянет.

Нахмурилась Агафья, выглянула в огород, велела Аксютке со двора не ходить, потом закрыла дверь на засов, занавески задернула на окнах и присела поближе к Глаше на лавку.

— Где видела?

Покраснела Глаша, потупилась:

— Подглядывал за нами на озере. А как Аксюта ушла, вышел мне зубы заговаривать.

Бабка губы пожевала задумчиво, головой покачала:

— Вернулся, значит, окаянный. Лет полсотни о нем не слышали. Он как Ефросю, земля ей пухом, сбил с пути, Хожий долго гонял его по рекам да болотам, мы уж думали, насмерть загнал, а потом и вовсе забыли про него. А Хожий его, значит, пожалел.

Вспомнились Глаше слова, что водяной о милом ее говорил, мол, камень у него вместо сердца. Да какой же камень, раз пожалел он брата? Нет, наговаривает он все на Глеба, заронить в ее сердце сомнение хочет, с пути, как Ефросинью-покойницу, сбить, в топь уволочь. Да только напрасно он речами звонкими разливается. Хожий ее на руках носит, каждую пылинку сдувает – никогда не поверит Глаша, что оставить ее может да уйти прочь.

— Как не пожалеть, коли брат родной.

— Не родной он, от другой матери, – отозвалась Агафья, а сама все глядит задумчиво в стену да головой качает. – Много он тут дурного натворил, сколько девушек молодых в реку заманил, скольких рыбаков потопил, а уж коров да гусей и вовсе без счету в болоте сгинуло. Поди ж ты, в канун Купалы воротился!

Повернулась к Глаше, оглядела всю с головы до пят.

— Помнишь песню, что о нем поется?

Глаша плечами повела – то ли поежилась от воспоминаний, то ли не помнит. Вздохнула бабка, словно на память девичью посетовала, да запела тихонько:

Как узнала Агафья про водяного, заперла ворота на засов, Аксюте выходить запретила, а сама пошла до соседей весть недобрую донести. Не все верили, да только дед Евграф подтверждение скоро принес: одна сеть изорвана вся, точно собака подрала, а в другой лихой улов – утопленник с Огневки, что накануне с моста бросился.

И потянулись колхозные к Глаше за советом да оберегами, а та и не знает, что сказать. Наплела из березы что умела, над водой заговорила как придумала да обещала вечером у Хожего лучше узнать, как от водяного защититься.

Вернулся Глеб затемно, Глашу за руку молча взял да в рощу увел. Там поляну всю обошел, узорами в три ряда оплел, камней да травы в ручей побросал, шептал что-то и хмурился. Дождалась Глаша, пока закончит он да к костру вернется, подсела рядышком, обняла его ласково, сидит тихонько. И спросить хочет, и видит, что невесел Хожий, тяжкую думу думает. Долго так сидели, треск костра и сверчков слушали, потом тряхнул Хожий головой, прижал к себе Глашу, шепчет в самое ухо: