Книга Ленинградцы, страница 34 – Владарг Дельсат

— Ай, зови уже по имени-отчеству, — отмахивается он, беря стул. — Большое дело ты сделал, генацвале. И там, и тут, принеся нам совершенно бесценные сведения.

— Для своих же… — я не понимаю, что в этом такого, но Берия меня не слушает.

— Я пришёл, чтобы тебе спасибо сказать, — говорит он мне. — Лично. А вот всё остальное получишь, когда поправишься.

— Спасибо, — мне действительно очень приятно услышать это от него.

Внутри меня появляется надежда на то, что здесь не будет блокады и той, самой страшной, войны. А Берия отпускает пару шуток, напоследок сообщая мне, что по выздоровлении меня ждут в Москве, — сейчас перевозить врачи не рекомендуют, да он сам бы тоже не советовал, потому что сейчас «начнётся». В общем-то я понимаю, что именно начнётся, ведь имея информацию о будущем, того, кто виноват в нём, найти можно. Жалею ли я тех, чьи головы полетят? Ничуть.

Мне не жалко тех, кого посадят или расстреляют, если не случится разбомбленных эвакуационных поездов, ушедшего на дно госпитального транспорта с малышами и трупов на снегу. Пусть хоть всех расстреляют, но чтобы того, что гнездится в моей памяти, больше не было. Поэтому мне их ничуть не жаль. Убила во мне жалость блокада, съела, оставила только ненависть. И тот, кто виновен в произошедшем, ничем от немца для меня не отличается.

— Правильный настрой, — кивает Лаврентий Палыч, после чего, распрощавшись, уходит.

Я вижу: он меня хорошо понял. Как это у него получилось, я не знаю, но он точно меня понял, значит, всё будет хорошо. И будто эта новость что-то сдвигает во мне — я чувствую, как иду на поправку быстрее. Мне удалось что-то изменить. Что именно, увидим через два года, а сейчас мне просто удалось, и от этого я чувствую внутреннюю радость. Не погибнет Катька, не будет плакать Лариска, сколько ребят и девчат уцелеют — разве этого мало? Вот и я думаю, что немало.

Мы действительно активнее идём на поправку, но я понимаю, что до полного входа в строй мне полгода минимум понадобится, и дело тут не только в голоде. Я привык к тревогам, метроному и сортировке. Я привык к тому, что нужно жить, отказывая себе во всём, потому что я нужен детям. И снова перейти на мирные рельсы будет ох как трудно. Но в этот раз хотя бы страна за меня… Ещё, правда, неизвестно, что там будет, но я ощущаю себя в безопасности, и это мне нравится.

Кажется — теперь всё будет хорошо, потому что ничего плохого произойти просто не может. Ведь сам Берия сказал, что ждёт в Москве, а это значит — можно успокоиться и больше не думать о падающих бомбах, голодных детских глазах и маленьком кусочке хлеба… Сто двадцать пять блокадных граммов… Сейчас я задумываюсь и не понимаю — как мы выжили? Как сумели? И ведь сумели же…

Проходит день, затем ещё один, и дверь снова открывается, опять после завтрака, что характерно. Я уже и товарища Сталина ожидаю увидеть, но в палату входит гораздо более важный человек. Важнее и товарища Сталина, и товарища Ленина. В палату входит мама. Я подсознательно опасаюсь того, что она… неправильная, но Алёнка поднимает голову, вглядывается в гостью и произносит:

— Папочка, а эта тётенька не такая, как те, — затем задумывается и заключает, — она добрая. Кто это?

— Бабушка это, — отвечаю я, потому что отсутствие эмоций не означает отсутствия чувства юмора.