Книга Ленинградцы, страница 31 – Владарг Дельсат

— Папа, папочка… — тянется ко мне Алёнка, и именно её голос разбивает тишину.

Я обнимаю мою маленькую, а она просто закрывает глаза, чтобы не видеть упитанных сытых людей. Дрожащей рукой я достаю спрятанный даже от самого себя хлеб, чтобы отдать его доченьке, сразу же двумя руками вцепившейся в этот маленький кусочек.

— А ты, папочка? — спрашивает она меня.

— У меня ещё есть, — отвечаю я ей. Обманываю, конечно, и она это понимает, но просто не в силах отказаться, ребёнок же.

— Да, такое не придумаешь, — кивает начальник. — Да и книга… Усадите детей, не видите, что ли? Трудно им… Значит, парень — врач?

— Да, — киваю я и, напрягшись, начинаю перечислять всех, кого помню на нашей станции, с моими комментариями. Кто погиб, кто от голода умер. — А других я не помню, товарищ…

— Да, и это проверим, — негромко произносит он, кивнув кому-то. — Пригласите!

В кабинет входит… Я ожидаю, конечно, его увидеть, а вот он меня — совсем нет. Повернувшись, я смотрю на него, немного изменившегося с прошлого раза. Интересно, он помнит меня или перемотка всё уничтожила. Я смотрю на него, а он на меня, с каждой минутой удивляясь всё больше.

— Здравствуй, папа, — произношу наконец.

— А этот дядя хороший, — сообщает мне Алёнка, удобно устроившись в моих руках.

— Не знал бы, какой сейчас год… — медленно произносит отец, — сказал бы, что это Гришка, голодавший месяца три. Скелет же почти!

— Таким образом, опознание произошло, — удовлетворённо замечает Николай Михайлович. — Присаживайтесь, товарищ Нефёдов.

Папа меня опознал, при этом я уже в НКВД, и ничего плохого они, судя по всему, не думают. Интересно, что с нами будет дальше?

1. Рабоче-Крестьянская Красная милиция.

2. Сергей Арсеньевич Гоглидзе, начальник Управления Народного комиссариата государственной безопасности СССР по Ленинградской области в 1939 г.

3. Николай Михайлович Лагунов, заместитель начальника Управления Народного комиссариата государственной безопасности СССР по Ленинградской области в 1939 г.

4. О. Берггольц «Ленинградская поэма».

5. Так называли Ольгу Берггольц.

Логично, что нас кладут во внутреннюю больницу, находящуюся здесь же, в здании. Во-первых, секретность, во-вторых, нечего людям видеть тот ужас, в который мы превратились. Для людей конца тридцатых советские дети в таком виде — это ужас, я помню, особенно в Ленинграде. Папа известие воспринимает, на мой взгляд, спокойно.

— Потерпи немного, сынок, — улыбается он мне перед уходом, — скоро домой пойдём.

— Хорошо, папа, — киваю я, прощаясь.

Отец уходит, а я уже хочу задуматься над его словами, но не успеваю. Меня просят вспомнить, как можно подробнее, что происходило в нашем прошлом. Я послушно начинаю рассказывать — от того сообщения летним днём до «оставили», «оставили», «оставили»… О том, как в первый раз бомбили Ленинград и как урезали норму хлеба. Как сгорели склады… Вот я рассказываю и понимаю — странно они сгорели, как-то очень странно, как будто были специально предназначены для этого. Я говорю о том, как в городе появились мародёры, и о каннибалах тоже, о том, как дежурили, а ещё о детях, что стояли у станков и сбрасывали «зажигалки»…

— И знаете, товарищи, настоящих людей было больше, — уверенно говорю я. — Гораздо больше!