Книга Ленинградцы, страница 32 – Владарг Дельсат

— Папа, а помнишь конфету? — спрашивает меня Алёнка.

И я рассказываю о праздновании Нового года в осаждённом городе. Вот я понимаю — передо мной энкавэдэшники, страшные, если подумать, люди, но я вижу в них именно людей, понимание вижу, тоску и какую-то решимость. Товарищ Гоглидзе всё посматривает в книгу, кивая.

— В общем совпадает, а частности доктору откуда знать… — вздыхает он. — Получается очень некрасивая история. Ты книгу читал? — спрашивает он меня.

— Нет, — качаю головой. — Там, в том «будущем»… Там контрреволюция и озверевшие, неправильные люди. Я… Я не смог просто.

— Я бы от таких новостей застрелился бы, — комментирует товарищ майор. — Так что очень хорошо тебя понимаю. Каждый третий… — повторяет он.

— Ждём начала событий по нашему году, — отвечает ему его начальник. — Детей пока приводят в порядок, откармливают, и там решаем.

В общем-то, всё ясно — мы валяемся в больнице, а они пока работают. Тут внезапно оказывается, что в этой книге написано очень много о блокадниках и об отсутствии эмоций. А ещё там описаны какие-то лагеря, но мне не позволяют читать, говорят, это слишком страшно, и поэтому как раз достоверно. Что смогут, они проверят, и вот тогда…

— Тогда посмотрим, кто кого, — неприятно оскаливается начальник управления.

Ну, главное, чтобы нас не коснулось. Сейчас, видимо, нас в больницу отправят, ну и хорошо, на самом деле. Всё же мне интересно, что имел в виду папа, когда говорил, что скоро домой пойдём? Голову можно сломать от этих загадок, честно говоря. Мне бы сейчас немного хлеба и поспать, но вряд ли получится.

— Разрешите? — в кабинет входит ещё кто-то, но у меня просто нет сил обернуться и посмотреть. Устал я, похоже, но так дело не пойдёт, надо встать, просто надо. — Где паци… Мать честная! Это что же такое⁈

— Это ваши пациенты, — отзывается Николай Михайлович. — Девочку и мальчика не разлучать, нам трупы не нужны. Кормить часто, шесть и более раз в день, вот назначения, — он что-то протягивает мне за спину, а потом останавливается, внимательно смотря мне в лицо. — Парень сейчас сомлеет.

— Носилки сюда, — приказывает кто-то. — Вот же заморили деток бандиты проклятые…

Бандиты… Это правильно, хорошая версия, как раз бандиты и заморили, надо будет Алёнке сказать, а пока не упасть в обморок, а то доченька испугается. Тело у меня то ли двенадцати-, то ли тринадцатилетнее, такие нагрузки на уровне взрослого не выдерживает, вот и приходится мне держаться, чтобы ребёнка не напугать. Но сейчас меня вместе с Алёнкой кладут на носилки, чтобы вынести из кабинета. Уверенный голос инструктирует кого-то и о питании… Я знаю этот голос. Именно он ругал меня на практике и благосклонно принимал экзамены. И оттого, что он здесь, с нами, мне становится как-то теплее на душе — ведь мной сам Анисимов занимается!

— Всё будет хорошо, — шепчу я Алёнке.

— Да, папа, — соглашается она со мной.

— Надо же… папа… — комментирует женский голос. — Страшно даже представить.

Нас заносят во вполне привычного вида палату, там и окно есть, вот чего не ожидал; во внутренний двор выходит, конечно, но оно есть. Не в камере, значит, мы, уже хорошая новость. Нас кладут вдвоём на одну кровать и медленно, аккуратно раздевают. В процессе кто-то всхлипывает, но мои глаза закрыты — так проще справляться с дурнотой.