Онлайн книга «Ленинградцы»
|
— Меня зовут Григорий Нефёдов, семнадцатого года рождения, — произношу я. — Это вот Алёнка, дочка моя. — Но… — ошарашенно начинает лейтенант. — В сорок первом началась война, — объясняю я ему. — Я работал врачом на «скорой», поэтому по войне рассказать могу немного, да и… — Судя по твоему виду, мы проиграли? — тихо спрашивает он. — Нет, — вздыхаю я. — Просто город оказался в окружении. В кольце блокады. Ты не думай, нам вся страна помогала, но начался голод… Город сражался, несмотря ни на что. Уже и немца из-под Москвы погнали, и побеждать начали, так что мы победили. Но я этой победы не видел… На с Алёнкой снарядом убило, и оказались мы тут, ну почти… только я совсем ребёнком… — А что не почти? — интересуется он. — Я не уверен, что там, где я был, это наше будущее, — сообщаю я ему. — Поэтому лучше я промолчу и старшим начальникам только расскажу. Мне кажется, он меня понимает, отчего кивает, быстро записав всё мною сказанное. Затем приносят одежду — платье для Алёнки и явно подогнанную форму для меня, а лейтенант начинает расспрашивать о том, почему я такой безэмоциональный. И я рассказываю ему… Как работает «скорая», когда нет бензина, как падают на улицах люди, как убирают снег… Говорю и об Алёнке, даря осознание того, что эмоции наши были съедены блокадой. — Только понимаешь, лейтенант, — почему-то перехожу я на «ты», — если это рассказать, не поверит же никто. Я бы не поверил. — Думаю, поверят, — покачивает он головой. — Ты же не домой прятаться побежал, а к нам пришёл. Одежда на тебе такая, что уже вопросы вызывает — не могут материал куртки определить, книгу ты привёз не просто так, ну и доктор нас обманывать не будет. Так что поверят. Тут открывается дверь, и в кабинет, где мы лежим на диване, входит товарищ Лагунов. Он хмур, но сосредоточен. Лейтенант госбезопасности протягивает ему бумаги, на что тот только кивает. Вчитавшись в написанное, заместитель начальника управления НКВД вздыхает. — Сами ходить не могут? — интересуется он. — Я могу, Николай Михайлович, — отвечаю ему. — А Алёнка пока нет, у неё ноги только здесь появились, она ещё не умеет ими пользоваться. — Хорошо, — кивает он, — тогда идёмте. Пойдёшь ко мне на руки? — спрашивает он мою дочь. — Если только папу не отнимут, — ставит она условие. — Не отнимут твоего папу, — тяжело вздыхает товарищ, насколько я помню, майор, хотя сейчас он в гражданском. — Пойдём, ребята. Я встаю с большим трудом, но снова вспоминаю наше ленинградское «надо». Надо встать, надо умыться, надо причесаться, надо работать. И они видят, как упрямо я встаю, Алёнка же только смотрит на меня, оказавшись на руках постороннего дяди. И тот медленно идёт вперёд, как будто знает, что мне тяжело. Но я еду следом, даже зная куда. Большая двустворчатая дверь, такой же кабинет и хорошо всем известный в Ленинграде товарищ за столом. Он смотрит мне прямо в глаза, и я вижу в них понимание. Как будто время замирает, и… — Их множество — друзей моих, друзей родного Ленинграда. О, мы задохлись бы без них в мучительном кольце блокады 4 , — произношу я, пытаясь подражать эмоциям в голосе нашей «ленинградской мадонны» 5 , но у меня не получается, конечно. Впрочем, я вижу, как вздрагивает Гоглидзе, и снова читаю стихи — все, что помню. Яростные, злые, зовущие на бой. Я повторяю эти строки, и кажется мне, что вот прямо сейчас завоет тревога и побежит, поскачет метроном, говоря ленинградцам об очередной угрозе, но сейчас просто тихо. Мёртвая тишина застыла в кабинете начальника управления НКВД. |