Книга Ленинградцы, страница 67 – Владарг Дельсат

— В грязи, во мраке, в голоде, в печали, где смерть, как тень, тащилась по пятам, такими мы счастливыми бывали, такой свободой бурною дышали, что внуки позавидовали б нам

1

, — произносит Катя, и я улыбаюсь.

Да, я понимаю, что мне хочет сказать моя любимая. Мы же в сказке, а она может стать, наконец, сказочной, поэтому стоит себя отпустить. Если постоянно думать о плохом, то можно накликать, а накликать мне очень не хочется, поэтому я стараюсь себя сейчас настроить на то, что всё плохое закончилось. Я же доверяю Кате? А она на маму смотрит, как на божество, значит, и мне так же нужно.

Я изо всех сил стараюсь поверить в то, что всё плохое закончилось, у меня не постараются отнять любимую, да и доченьку тоже. Лучезара смотрит на меня с таким пониманием, что просто глаза щиплет. Я осознаю: дома надо будет о себе рассказать, потому что доверие работает в обе стороны. И чтобы меня понять, родителям надо будет и узнать, кто я такой. Они-то сами, может, и не скажут ничего, но я-то понимаю…

— Пойдём потанцуем, — улыбается мне Катя, вставая, — а потом поедем домой. Малыши соскучились уже, да и доченьке пора уже, правильно?

— Да, мамочка, — даже и не думает спорить абсолютно счастливая Алёнка.

Я обнимаю любимую за талию, выводя почти в центр зала, и снова, как по заказу, мягкими, лёгкими шагами звучат первые такты вальса. Будто желая показать нам обоим, что мы среди своих, в безопасности, мелодия буквально ластится к нам, и мы снова исчезаем в вихре эмоций друг друга.

* * *

Мы собираемся уходить, когда нас останавливает Талита, с, судя по ушам, своей мамой. Царевна, которая помладше, говорит мне, что для нас двери дворца всегда открыты, для всех нас, всей семьи. Ну а затем как-то уговаривает меня взять карету, мне по статусу положенную.

— Можно это звание кому-нибудь передать? — интересуюсь я.

— Детям передашь, — хихикает мама Талиты. — А карета вам нужна — в школу ездить, в город за чем-нибудь, так что не отказывайся.

— Хорошо, — киваю я. — Вы же поможете Талите? — интересуюсь я.

— Можешь даже не сомневаться, — отвечает мне она. — Иди с миром, лекарь.

Мы прощаемся, при этом Алёнка с бабушкиных рук не слезает, и идём на выход. Мне на прощанье выдают какую-то палочку и кожаный мешочек. Я не понимаю, что это такое, что мама наша видит, объясняя мне по дороге к карете.

— Палочка — расчётная, для более-менее крупных покупок, — говорит она мне. — А мешочек — для мелких. Обычно там до двух десятков золотых, медью и серебром.

— Ага, — понимаю я и, переглянувшись с Катей, молча протягиваю палочку Лучезаре.

— Это твои деньги, — пытается отказаться она.

— Мы одна семья, а в семье деньгами распоряжается один человек, — объясняю я свою точку зрения, — покупая то, что нужно, тогда, когда нужно, а на одежду нам, на радости для малышей, да мало ли на что. Бери, мама.

— Бери, мама, — повторяет за мной любимая моя. — С Гришкой спорить бесполезно.

Как-то странно улыбаясь, наша мама берет палочку, пряча её то ли в карман, то ли ещё куда, а я наблюдаю карету — довольно крупную, но без наверченной на неё мишуры, что мне нравится. Оказавшись внутри, понимаю — она для всей семьи, что видит и мама, имея возможность нас всех здесь сейчас обнять. И карета трогается с места.

Не знаю, как ею управляют, даже задумываться не хочу, сейчас желания думать совсем нет. Мысли из головы куда-то пропадают, заставляя просто наслаждаться. У нас есть мама, рядом Катя, солнечно улыбается Алёнка, что ещё в жизни может понадобиться?