Книга Ленинградцы, страница 68 – Владарг Дельсат

— Как сон прямо, — медленно произношу я. — Катя живая и мама… А ведь я думал, что переломить себя не получится.

— Эх, сыночек, — вздыхает наша мама, которую я буквально чувствую родной. — Ты знаешь, что такое истинная любовь?

— Мы не дочитали ещё, — комментирует доченька.

— Вы пронесли свою любовь сквозь войну, голод, даже сквозь смерть, — начинает объяснять нам Лучезара. — Пусть изначально вы и не были вместе, но сейчас уже да. Истинная отличается не только силой чувств, но и тем, что это договор душ. Вы душами своими любите, не головой, не сердцем… Вы можете ощущать эмоции друг друга, почувствовать, когда половинке вашей плохо, ну и доверие… Катюша доверяет мне, поэтому и ты тоже доверяешь, но не сознательно, а душой, понимаешь?

— Понятно тогда, почему я Талиту принять не мог, — доходит до меня, на что мама просто кивает, а Катя улыбается.

Какая у неё волшебная улыбка, так бы и любовался всю жизнь… Значит, никакой мистики, любимая любит свою здешнюю маму и доверяет ей, поэтому доверяю и я. Никакого отторжения этот факт у меня не вызывает, поэтому я просто принимаю его. Интересно, конечно, но сказка есть сказка, почему бы и не такая?

— Мамочка, — вспоминает Катенька. — А что Яга у меня заперла?

— Вы оба у меня лекари, — хихикает мама, — поэтому сюрприза не будет. У тебя до восемнадцатилетия закрыто то место, откуда дети на свет появляются.

— Как закрыто? — удивляется любимая моя.

— Как пробкой, — с улыбкой, едва сдерживая смех, отвечаю я. — Менструаций не будет зато, ну и подростковой беременности тоже. Так тут принято с малолетними сформировавшимися парами.

— Отсутствие менструаций — это хорошая новость, — произносит Катенька. — А второе мы и так не собирались, врачи же оба.

— Педиатр — это диагноз, — цитирую я нашего профессора, отчего любимая заливается весёлым смехом.

Этот самый момент карета выбирает, чтобы остановиться. Мама с улыбкой приглашает нас на выход, а мне немного боязно — как нас воспримут? Но высыпавшие на порог дети, мал мала меньше, некоторое время внимательно нас разглядывают, а потом налетают на нас с Катей с громкими радостными криками.

— Ура! — кричит одна девочка. — Катя больше не будет плакать!

Они как-то мгновенно всё понимают, а Алёнке радуются так, как будто она их потерянная сестричка. И вот такой счастливою толпой мы вваливаемся в дом, где нас встречает высокий мужчина мощной такой комплекции. Он смотрит на нас всех очень ласково, отчего на душе моей становится спокойнее.

— Папа! Папочка! — громко кричит Катя, бросаясь к нему, при этом не расцепляясь со мной, отчего я чуть не падаю. — Мне Гришу вернули! Папа, ты видишь⁈

— Вижу, егоза, — улыбается он мне. — Здравствуй, сын.

В этом его «сын» и ласка, и уверенность, совсем как у папы в той, уже не существующей жизни, и от этого я ощущаю себя так, как будто попал в нашу ленинградскую квартиру, где за столом сидит моя семья. Как будто не было ни войны, ни голода, ничего…

— Знакомься, Велемир, — хмыкает мама. — Это твой сын Григорий, пронёсший любовь свою сквозь все испытания и даже смерть. А это у нас Алёнушка, она наша… внучка.

— И малышку с собой привёл, — с пониманием кивает Велемир. — Вот и молодец.

Он как-то с ходу всё понимает, показывая мне уверенность, и я вдруг чувствую себя не врачом-педиатром, прошедшим очень многое, а простым мальчишкой, которых тысячи. Обычным таким, потому что чувствую, как в детстве, и любовь родительскую, и поддержку.