Книга Любовь как приговор, страница 102 – Татьяна Кравченко

— Элиана? – позвал он, голос предательски дрогнув. – Милая… Элиана?

Она медленно, будто сквозь сон, подняла голову. Глаза… О, Боги, глаза! Не безумные угольки, а большие, ясные, узнающие, заполненные невыразимой тоской и… осознанием. Она медленно поднялась, движения ее были осторожными, робкими, как у новичка, впервые ставшего на ноги. Она не бросилась к решетке с воем или рыком. Она просто… подошла. Тихо. Шаг за шагом.

Остановилась в шаге от прутьев. Взгляд ее не отрывался от его лица. Голос, когда она заговорила, был тихим, хрипловатым от недельного молчания криков, но невероятно человеческим:

— Твой… запах… – она сделала неглубокий вдох, словно впервые ощущая аромат осознанно. – Жасмин… и сандал. Мой… любимый. Всегда…

Она протянула руку сквозь прутья. Тонкую, бледную, испачканную грязью и засохшей кровью, но не с когтями хищника, а с дрожащими человеческими пальцами.

Мариус мгновенно напрягся, сделав предупреждающий шаг вперед.

— Господин, не…!

Но Дамьен уже знал. Знал кожей, знал всем истощенным существом. Опасность улетучилась. Осталась только Элиана. Его Элиана. Он игнорировал предостережение, шагнул вплотную к решетке. Его дрожащая рука медленно, благоговейно коснулась ее ладони, обвила ее холодные пальцы своими теплыми пальцами.

Слеза – огромная, чистая, человеческая слеза – покатилась по ее грязной щеке и упала на их сплетенные руки.

— Дамьен… – ее голос сорвался на полушепоте. – Я… знаю. Что… со мной. Я…

Она замолчала, борясь со словами, со страшной правдой.

— Я… превратилась… в вампира? Правда?

Слезы хлынули из его глаз мгновенно, жгучим, неудержимым потоком. Он прижал ее ладонь к своим губам, целуя грязь, холод, каждую царапину. Поцелуи перемежались с надрывными, срывающимися словами:

— Прости… Прости меня, милая моя… Я… Я не хотел… Я…

Вина его была бездонной, душащей. Он готов был разбиться о эти прутья от тяжести признания.

Но вдруг она сжала его пальцы с неожиданной силой. Глаза ее вспыхнули не яростью, а новым огоньком – ясным, принимающим.

— Нет… – сказала она твердо, перебивая его самобичевание. – Не вини себя. Это… только моя вина. Я… помню. Помню, как ты говорил: «Нельзя». Предупреждал. А я… – ее губы дрогнули, – я настаивала. Подставляла шею… Провоцировала… Глупая. О, Боги, какая я глупая! Прости… прости меня, Дамьен!

И она зарыдала вновь, но теперь это были слезы раскаяния, смешанные с его слезами вины.

Дамьен взглянул на ее искаженное горем лицо, на ее руку, сжимающую его с отчаянной силой признания, и что-то надломилось внутри. Надежда? Прощение? Он не знал. Он знал только, что больше не выдержит этой решетки между ними.

— Мариус! – крик вырвался из его груди, хриплый, повелительный. – Открой! Сейчас же!

— Господин, это опасно! – Мариус непоколебимо стоял на своем, тело готовое к рывку. – Она еще не…

— ОТКРОЙ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! – Дамьен рявкнул с такой яростью отчаяния, что даже неподвижный Генри у двери вздрогнул. Взгляд Дамьена, полный нечеловеческой воли, встретился с взглядом Мариуса. В нем не было просьбы. Был приказ. Последний приказ повелителя.

Мариус сжал губы, лицо стало каменным. На долю секунды колебание. Потом он резко достал ключ, вставил его в чудовищный замок с лихорадочной скоростью. Щелчок прогрохотал, решетка скрипнула, отъезжая.