Книга Любовь как приговор, страница 3 – Татьяна Кравченко

Дамьен остановился как вкопанный. Не из сочувствия. Сочувствие было давно истреблено веками. Из... любопытства? Раздражения? Эта человеческая слабость, выставленная напоказ в публичном месте, казалась ему оскорбительной в своей беспомощности. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по аллее.

Она сидела на скамейке под старым вязом, спиной к основной аллее, лицом к темнеющему кустарнику. Сгорбленная фигура в темной, промокшей на плечах куртке. Темные, почти черные волосы, выбившиеся из небрежного хвоста, слипались на шее и щеках от дождя и, как он теперь понимал, слез. Плечи слегка вздрагивали. Ее руки, сжатые в кулаки, лежали на коленях. Шепот был обращен к пустоте перед ней или, может быть, к самой себе – обрывки фраз, тонувшие в плаче: "...невозможно... почему я... все к черту..."

Слабость, – промелькнуло у Дамьена с ледяным презрением. Он собирался пройти мимо. Очередная человеческая драма, ничтожная и скоротечная. Но что-то... зацепило. Не сама драма. А ее несоответствие. Этот шепот, полный такой яростной, сдавленной боли, контрастировал с хрупкостью фигуры. Или, может быть, это было эхо его собственной, веками копившейся ярости на бессмысленность? Нелепый резонанс.

Он сделал несколько бесшумных шагов вперед, остановившись на почтительном, но хорошо слышимом расстоянии. Дождь стучал по его шляпе, по плечам дорогого пальто. Он не чувствовал холода.

— У вас что-то случилось? – спросил он. Голос был ровным, вежливым, лишенным тепла. Чистая формальность. Исследовательский зонд, брошенный в бурлящую человеческую эмоцию.

Она вздрогнула так сильно, что всем телом рванулась вперед, словно готовая вскочить и бежать. Шепот оборвался. Наступила тишина, нарушаемая только стуком дождя и ее прерывистым дыханием. Медленно, очень медленно, она повернула голову.

Дамьен увидел ее лицо.

Оно было бледным, размытым слезами и дождем. Следы туши (черной, как ее волосы) размазались под глазами, создавая призрачные тени. Нос покраснел. Губы, полные и мягкие по форме, сейчас были плотно сжаты, углы опущены вниз в выражении глубочайшей усталости и обиды. Но глаза... Глаза были совершенно сухими. Или дождь смыл последние слезы? Они были огромными, миндалевидной формы, цвета темного янтаря – не коньячного тепла, а скорее холодного, глубокого тона старого полированного дерева или черного чая. И в них не было ни слезливости, ни мольбы. Была ярость. Глубокая, сконцентрированная, обжигающая ярость, направленная, казалось, на весь мир, на обстоятельства, на себя. И под этой яростью – слой такой непробиваемой, окаменевшей грусти, что она казалась древнее его собственной тоски. Это был не взгляд жертвы. Это был взгляд того, кого загнали в угол, но кто еще не сломлен. Взгляд, полный огня, но огня, тлеющего под пеплом отчаяния.

Они встретились с его золотыми, пустынными глазами всего на мгновение. Казалось, она его даже не увидела как личность, а лишь зафиксировала помеху, нарушившую ее уединенное горе.

— Ничего, – выдохнула она. Голос был хриплым от плача, но в нем не дрогнула ни одна нота. Плоский. Окончательный. Отрезающий. Это было не "спасибо", не "оставьте меня", не "все хорошо". Это было "Ничего" – как приговор, как броневая дверь, захлопнутая перед носом.

И прежде чем он успел что-либо еще сказать или даже подумать, она резко отвернулась. Снова спиной к нему, к аллее, к миру. Плечи снова сжались, но теперь не от рыданий, а от напряжения, будто она вобрала в себя всю свою боль и гнев, спрессовала в твердый шар и заперла внутри. Она больше не плакала. Она просто сидела, неподвижная статуя горя и гнева под дождем.