Книга Любовь как приговор, страница 4 – Татьяна Кравченко

Дамьен стоял несколько секунд, ощущая странную пустоту. Никакого удара молнии. Никакого откровения. Никакого зова крови или внезапного узнавания "Единственной". Была лишь промокшая, плачущая женщина с глазами, полными ярости и древней печали, которая грубо оборвала его вежливый вопрос. Он почувствовал... раздражение. Глупое, нелепое раздражение. Он ожидал... чего? Знака? Вспышки? А получил "Ничего" и спину.

Он резко развернулся и зашагал прочь, его шаги теперь были чуть резче, чем обычно. Дождь усиливался. Он вышел из парка, сел в ожидающий роскошный автомобиль с тонированными стеклами. Молчание. Дорога до отеля. Лифт. Номер-люкс на верхнем этаже с панорамным видом на ночной, мокрый город – его временная клетка.

Он стоял у огромного окна, бокал с темно-рубиновым, вековым Бордо в руке. Город внизу сиял тысячами огней, отражаясь в лужах – живой, суетливый, мимолетный. Он пытался сосредоточиться на вине, на его сложном букете, но вкус казался... плоским. Обычным.

"Ничего."

Слово вернулось, навязчивое, как комар. Ее голос, хриплый и окончательный. Ее резкий поворот спиной. Наглость. Абсолютная незаинтересованность в нем, Дамьене, чье присутствие заставляло трепетать целые кланы. Он был для нее никем. Пустым местом. Помехой.

Он сделал глоток вина. Оно не успокоило раздражение.

Потом, вопреки воле, перед его внутренним взором всплыло лицо. Не размытое слезами, а то самое мгновение поворота. Бледная кожа, размазанная тушь, сжатые губы... И глаза. Эти огромные, янтарные глаза. Не ярость в них сейчас вспоминалась ярче всего. А то, что было под яростью. Та глубина печали. Та окаменелая, древняя скорбь, которая казалась несоразмерной ее молодому лицу. Как будто в нее вселилась душа, прожившая века горя. Это было... гипнотично. Парадоксально. Отталкивающе и притягательно одновременно.

Он хотел видеть эти глаза снова.

Мысль пронеслась внезапно, ясно и неоспоримо. Не "Она - Та Самая". Не "Любовь". Не "Смерть". Просто: "Я хочу видеть эти глаза снова." Чтобы разгадать загадку этой печали? Чтобы стереть раздражение от ее "Ничего"? Чтобы доказать себе, что это не имело значения? Он не анализировал.

Дамьен отставил бокал. Вино вдруг показалось кислым. Он подошел к окну, уперся ладонями в холодное стекло, глядя вниз, на мокрые огни города. Парк там, в темноте. Та скамейка. Глупость. Чистейшая глупость.

Но образ не отпускал. Эти янтарные глубины, полные ярости и невыразимой тоски, запечатлелись в его сознании с неожиданной четкостью. Ярче, чем лица врагов, которых он стирал с лица земли. Ярче, чем черты бесчисленных любовниц, чьи имена стерлись из памяти.

«Завтра», – подумал он, и мысль была обжигающе чуждой его обычной целеполагающей воле. Не "завтра продолжу поиски Единственной". Не "завтра разберусь с донесениями кланов". "Завтра я пойду опять туда." Туда. В парк. К той скамейке. Не ради пророчества. Не ради смерти. Ради шанса снова встретить этот взгляд. Ради того, чтобы понять... что?

Он не знал. Знание придет позже. Сейчас было лишь навязчивое эхо: "Ничего" и два бездонных, печальных, янтарных глаза во мраке его бессмертной памяти. И решение, принятое не разумом, а чем-то глубже, древнее, что вдруг зашевелилось в нем после веков спячки. Завтра он вернется. Не за любовью. За разгадкой. За искрой в янтарных глубинах. Начало было не героическим. Оно было мокрым, плачущим и оборванным на слове "Ничего". Но искра – тлела.