Книга Когда снега накроют Лимпопо, страница 3 – Евгения Райнеш

Как говорил один мой друг из столичной, прежней жизни: «Сначала мы жили счастливо, а потом долго».

— Сколько раз просил тебя заходить в дверь? — вместо приветствия проворчал я, борясь с желанием закрыть окно, сбросив ненавистно любимую летавицу с подоконника вниз. — Ты хочешь, чтобы все в округе узнали, что ко мне шастает нечто с крыльями и без моральных устоев?

Наш дом был старый, и публика в нем обитала приличная. Хотя бы в силу преклонного возраста, не располагающего к излишествам.

— Так никто не видит, темно, — беззаботно махнула рукой Тави.

Это был как раз тот редкий случай, когда я вознес благодарность управляющей компании, которая, несмотря на наши многочисленные жалобы, все никак не меняла перегоревшую лампочку в уличном фонаре. Я бы и сам прикрутил, но фонарь стилизовали «под старину», и в его замороченный плафон без специальных инструментов не доберешься.

— А лестницы я ненавижу, ты же знаешь. И еще у вас тут в подъезде воняет.

— Чем это воняет? — оскорбился я.

— Ой, всем, — Тави сморщила носик. — Кошками, кислой капустой. Старостью. Всем, что я терпеть не могу.

— С каких пор у тебя прорезалось такое острое обоняние? Я вот ничего не чувствую… Давай, уже туда или сюда. Мне нужно закрыть окно.

Тави легко крутанулась на подоконнике и в мгновение ока оказалась в комнате. Прошла по-хозяйски к креслу, забралась на него с ногами.

— У тебя есть натуральный сок?

— Только кофе и чай, — покачал я головой, плотно закрывая фрамугу. — Еще какао Чебика.

— Ладно, давай какао.

Кофе она терпеть не могла. Я протопал на кухню, секунду подумал: может, сварить Тави настоящий? Но тут же решил, что обойдется, сыпанул в кружку порошка, залил молоком и поставил в микроволновку. Через две минуты торжественно внес горячую порцию быстрорастворимого суррогата.

Тави уже стояла перед полкой, забитой мультифорами с презентациями моих проектов, разглядывала портрет Чеба, который я сделал месяца три назад. На нем Чебик держался за руки с гамадрилом Ираклием, большим краснопопым самцом с шикарной седой гривой. Они были почти одного роста, но Ираклий, который родился всего на полгода раньше Чебика, уже вошел в половозрелость и даже имел небольшой гарем.

У меня екнуло сердце: неужели Тави заинтересовалась сыном?

— Какой внушительный самец, — сказала она, услышав шаги, и мое сердце вернулось на место.

Ничего в этом мире не изменилось, Тави рассматривала не Чеба, а Ираклия.

— Он еще очень молод, но в нем чувствуется потенциал.

Я поставил горячую кружку на подставку, связанную из мелких ракушек, которая, завалялась еще со вчерашнего дня на столике у кресла. Чеб играл с ней, так и бросил.

— Уволь меня от твоих мнений по поводу всевозможных самцов, — пробурчал, передергиваясь от возникшей перед глазами картины.

Тави в страстных объятиях с Ираклием. Придумается же такое…

— У него и без летавиц прекрасный гарем. И вообще… С тех пор, как ты разорвала отношения, твоя личная жизнь нас не волнует.

— С тех пор, как ты отпустил меня, — с нажимом уточнила летавица, возвращаясь в кресло.

Она пригубила какао и сморщилась:

— Захар, это такая дрянь…

— Всегда есть возможность найти что-то получше вне этой квартиры, — жестко парировал я. — Итак, чем обязаны? Тебя не было…

Я прикинул в уме.

— Три месяца.