Книга Когда снега накроют Лимпопо, страница 5 – Евгения Райнеш

— В четыре года? — возопил я. — Как Чеб о себе позаботится в четыре года?

— Ну, у него же, кажется, уже есть зубы? — рассеянно спросила Тави.

Она явно думала о новой сумке и ни о чем больше.

— Конечно, есть, — подтвердил я. — Но…

— Ну, так вот! — торжествующе завершила разгорающийся спор Тави. — Раз есть зубы, он может жевать еду, а, значит, у него появился стимул ее добывать. Голод, знаешь ли не тетка, всему научит… Понятно объяснила? Давай быстрей, у меня еще есть дела.

— Торговый центр открывается через несколько часов, — резонно заметил я. — Какие у тебя могут быть дела до его открытия?

— Почему у меня не может быть дел? — поинтересовалась Тави, нисколько не обидевшись.

Она вообще никогда не обижалась. Это безумно нравилось мне в первые месяцы нашего своеобразного знакомства, а потом стало бесить. Как и все, что связано с ней. Я достал из бумажника, который накануне выложил из жилетки на стол, три пятитысячных купюры.

— Потому что такого понятия, как дела, у тебя в принципе нет. Вот, возьми. Это вся наличка, больше не могу. И я, между прочим, начал рассказывать о сыне, если ты не заметила.

— А… — добродушно протянула летавица, шурша купюрами. — И что там?

— Он сегодня кидался камнями во льва, — зачем-то сообщил я.

Знал же, что ей это глубоко фиолетово, но каждый раз словно надеялся: Тави проявит мало-мальское любопытство. Ну не может же у нее начисто отсутствовать материнский инстинкт. Это не то что не по-человечески, это вообще на уровне инфузорий.

— И сильно кидался? — спросила, и в самом деле, кажется, заинтересовавшись.

— Настолько, что ветеринар зоопарка, застукав его на месте преступления, надрал уши. Литвинов…

Тави вдруг подлетела в кресле. Ее прекрасное нежное личико исказилось яростью.

— Как так? Литвинов? Уши? И котенок позволил этому ветеринару прикоснуться к своим ушам?

— Он маленький, Тави. Он еще не может что-то позволить или не позволить. Ребенок зависит от взрослых. И, кроме того, Чеб и в самом деле провинился. Нападать на того, кто не может ответить — это… Недостойно.

Последнее я произнес уже обреченно. Она не поймет.

— Мальчик должен был тут же наказать обидчика! — к моему удивлению ненависть во взгляде обычно бесстрастной Тави не успокоилась. — Даже ценой своей жизни! Это дело крови.

— Ты не мать, — в который раз за годы нашего общения произнес я. — Ты кукушка. Это все, что тебя беспокоит? Что кто-то с твоей кровью позволил чужому дотронуться до ушей?

— Это недопустимо! — Тави резко направилась к окну, закрытому мной на двойной шпингалет. — Еще и ветеринару Литвинову.

Будто она знала, кто такой ветеринар Литвинов…

— Эй, ты куда, — попытался ее остановить. — Я же сказал — через дверь.

— Ну, Захар… — жалобно произнесла Тави, глядя мне в лицо прекрасными глазами, — темно же еще. Никто не увидит.

— Нет, — твердо сказал я, но она уже открывала фрамугу. — Кстати, не хочешь ли ты взглянуть на сына?

Вопрос, конечно, как всегда остался риторическим. Он даже не завис в воздухе. Прошелестел тенью по стене и испарился.

— Пока, Захарушка, — пропела уже с той стороны подоконника. — Пусть день твой будет удачным!

И пропала. Только тонкое крылышко прозрачно блеснуло в занимавшейся заре.

Я подошел к открытому после стремительного ухода Тави окну. Контуры старого города проступали из тумана раннего утра, словно буквы несуществующего алфавита. Первыми проявлялись крыши домов, плоские и треугольные, вытянутые в башенки и распластанные под разноцветной черепицей. Затем они углублялись в улицы, обозначались рядами домов, уходящими к старой площади, вымощенной нарочитыми булыжниками.