Книга Когда снега накроют Лимпопо, страница 91 – Евгения Райнеш

Степыч долго связывался с плохо соображающей спросонья дежурной воспитательницей, Гордеев присматривался к лопатам и топорам, а я ежился под ничего не выражающим взглядом «Артурки». Когда до Натальи Степановны донесли версию доктора Гордеева, он, вооружившись топориком из арсенала Степыча, отправился «на обход».

Я собирался вместе с ним, но он твердо сказал:

— Следи за двором, если что — кричи.

Я был вынужден согласиться, что это разумно. Прикрывать, так сказать, «тылы».

Когда Гордеев ушел, я пристроился у окна, стараясь выбрать место, откуда кусты не загораживали бы обзор. Честно говоря, вздохнул с облегчением — теперь я видел двор и не видел олигофрена «Артурки».

— А вы давно здесь работаете? — спросил я Степыча, не отрывая взгляд от окна.

— Сторожем-то? Лет пятнадцать, — охотно ответил Степыч.

Я вздрогнул от громкого хлюпа за спиной. Когда обернулся, увидел, что это всего лишь «Артурка» приложился к чашке чая. Следом раздался хруст — он закинул в рот сразу три или даже четыре сушки и смачно принялся их перемалывать.

— А вы не помните такого — Литвинова? — спросил я.

Игорь Сергеевич говорил о связи Митрича с детским домом. Сомневаюсь, что в Яруге таких домов больше одного.

— А как же, — с печальным уважением хмыкнул Степаныч. — У нас все знают, сколько он детишкам всего покупал. Игрушки, фрукты свежие, одежду… Даже домашний кинотеатр в холл поставил. Жаль, святой был человек.

— А, может… Он случайно не воспитывался в вашем детском доме? Может, среди воспитанников…

Я осекся. Судя по невероятному долгожительству Палыча, этот старичок вполне мог оказаться ровесником погибшего ветеринара. Или, может, даже младше. В любом случае, из того, что мне стало известно в разговоре с директором «Лимпопо», старичок Степаныч никак не мог работать в то время, когда Митрич был ребенком. Если только…

Если сам сторож не воспитывался тогда в приюте. В этом случае он вполне мог помнить…

Но Степаныч покачал головой:

— В нашем приюте? Не знаю. Не слышал ничего такого, а я тут сторожем лет пятнадцать. Говорил уже? Ну, так вот. Сколько их мимо меня прошло — и воспитателей и детишек! Девочка была Литвинова. Арина. Ее удочерили еще года три назад. Редкий случай, радовались очень, так повезло. Персонал, конечно, не ребятишки.

Степаныч вдруг подмигнул.

— Дети не радовались, а завидовали, а это совсем иное дело. И поверьте мне, в детском доме белой зависти не водится. Зависть тут чернющая, да и как иначе?

— А почему — редкий случай? — вспомнил я.

Тут Артур задергался и что-то эмоционально замычал.

— Ну, подожди, подожди, — Степаныч успокаивающе погладил громилу по голове своей сухонькой ручкой. — Артур хороший, Артур не завидует…

И тот сразу успокоился, словно кот подставляя макушку под ладонь старика. Казалось, даже замурчал.

— Вот же — вымахал, а ласку так любит! — покачал головой Степыч, продолжая наглаживать взъерошенную гриву олигофрена. — Ну, вот представь — тебя выбросили, как ненужный хлам. А кого-то, такого же как и ты, вдруг кто-то поднял, отмыл, любить стал. Разве справедливо?

Он покачал головой:

— Я их очень понимаю. Несправедливо: когда все на равных несчастны, а кто-то без всяких заслуг случайно становится любимчиком судьбы. Как и во взрослой жизни. Не любят, когда человеку просто везет. Ни за какие заслуги.