Книга Цвет греха. Чёрный, страница 169 – Александра Салиева

Вспыхнувшее раздражение я подавляю. Как и все свои опасения в том, что не так уж он и не прав. По той части, где такие, как он, могут сделать и не такое. И ведь прокатит. Не раз прокатывало. За годы обучения в школе «Бахчешехир» безотказно закапывали выбранную жертву и за меньшее, с куда менее значимыми обстоятельствами.

— А если ты вдруг забыла, напомню: мой дед работает в Генеральной прокуратуре Анкары. Отец Арды — губернатор Газиантепа. Дядя Кагана — президент Ассоциации промышленников Турции, — перечисляет имена своих сообщников, участвующих в драке, тем самым лишь подтверждая мои мысли.

Становится по-настоящему дурно...

Нет, не потому, что он говорит о том, о чём я якобы не помню. Помню. Очень чётко. Как и имею представление о том, на что все эти люди способны. Потому и сижу сейчас здесь перед ним. Сижу и понимаю, насколько серьёзно он настроен, сколько злобы и обиды в нём. Не остановится.

Если только не…

— А давай ты просто скажешь, чего ты хочешь, чтобы это всё прекратилось? — завершаю мысль уже вслух.

Где-то на задворках сознания мелькает предостережение о том, что слишком громкими словами я бросаюсь. Тогда, на яхте, перед Адемом Эмирханом, было не столь опасно и опрометчиво исполнять нечто схожее. Теперь же я могу за это действительно больно расплатиться.

И расплачиваюсь…

— Чего я хочу? — прищуривается Каан, придвигается ещё ближе. — А то ты сама не знаешь?

Между нами всё ещё стол. И я успокаиваю себя этим фактом. Пусть с некоторыми усилиями, но остаюсь с такой же выпрямленной спиной, ни на дюйм не шелохнувшись. И даже не вздрагиваю, когда он перехватывает мою руку, крепко сжимая за запястье.

— То, чего я хочу, я в любом случае получу, — продолжает, понизив голос, проговаривая сквозь зубы, сдавливая свою хватку сильнее. — Раз уж уговоры не помогают, значит поступим иначе. Твой опекун отправится за решётку, а ты останешься со мной. Как тебе такое? — вместе со словами меня саму притягивает к себе ближе.

Мне больно. И противно. Но я уговариваю себя не поддаваться. Раз за разом разочаровываться в этом человеке — тоже наша с ним своеобразная традиция.

— Ты опять бредишь, Каан, — только и говорю.

Хочу забрать свою руку, но он не позволяет. Чашка кофе жалобно звякает о блюдце, когда я задеваю её локтем в тщетной попытке освободиться.

— Может быть, — усмехается на удивление добродушно он. — Но это не отменяет тот факт, что ты всё равно будешь со мной. Пусть не сейчас. Позже. Даже если пока думаешь, что не хочешь, — сверлит меня взглядом, полным жестокой решимости. — Захочешь, Асия. Я тебе не оставлю выбора. Избавлюсь ото всех, кто к тебе приблизится. Уясни это себе. Всё то, что я сказал тебе тогда, перед тем, как тебя забрал твой опекун-извращенец, не изменится. Ты — моя. Ничьей другой ты не будешь.

Да, он точно спятил!

А я…

У меня даже слов нет, чтобы выразить всё то, что я могла бы передать ему в ответ. Даже матерных.

— Но раз уж ты пришла, я могу упростить задачу. Нам обоим. Мы можем пойти длинным путём. Тем, который я тебе обозначил. Или коротким. Более лёгким. Для тебя, — тянет меня на себя ещё сильнее. — Я отзову заявление. Улажу вопрос со всеми ребятами. Твоего опекуна отпустят. Если ты выйдешь за меня. Завтра же.

Слова у меня так и не подбираются. А боль в районе запястья становится настолько жгучей и невыносимой, что с губ срывается не менее болезненное шипение.