Книга Маска тишины, страница 42 – Наталья Тимошенко

Она вытащила телефон и быстро, не фокусируясь, сделала несколько снимков. Только после этого вернулась к дыре, через которую провалилась, и ухватилась за протянутую руку Дэна. Тот поднял ее наверх легко, будто она ничего не весила, и в его глазах Лу заметила неожиданно искреннее волнение.

— Ты в порядке?

— Жива, — заверила она, стряхивая пыль с колен. Те были стерты до крови, дома придется обработать. Больно, но не смертельно.

Дэн присел на корточки, осмотрел дыру.

— Похоже, каменные плиты разошлись. От времени, или, может, было небольшое землетрясение. Но уже давно, трещину успело засыпать землей. Удивительно, как никто не упал в нее раньше.

— Возможно, мы просто были первыми, кто прошел сверху, — предположила Лу.

Дэн ничего не ответил. Еще несколько секунд рассматривал провал, а потом сказал:

— Ладно, идем. Скоро начнет темнеть, а я еще хотел заехать в магазин.

Лу только сейчас почувствовала, что в желудке пусто. И в самом деле, они ели непростительно давно. А еще в памяти всплыл вкус той божественной рыбы, которую она однажды ела в ресторане Дэна. Может, он, конечно, псих и козел, но готовить умеет, этого не отнять.

1645 год, Крит

Вечерний свет падал в комнату тонкими полосами сквозь резные ставни, и от него все вокруг казалось немного золотым: и пыль в воздухе, и каменный пол, и даже волосы Кьяры, уложенные в высокую прическу. Новое платье из плотного венецианского шелка шуршало при каждом ее движении, и Кьяре нравился этот звук. Она специально то поднимала руку будто бы для того, чтобы поправить жемчужинки в волосах, то водила плечами, то расправляла складки на пышной юбке. Глубокий синий цвет, подобный цвету морской воды перед бурей, подчеркивал бледность кожи, а декольте на грани приличия обнажало высокую девичью грудь.

Кьяра стояла перед высоким зеркалом в деревянной оправе — редкой вещью на Крите. Его привезли на корабле из самой Венеции по заказу отца в подарок матери, и Кьяра обожала перед ним крутиться. Обычно мама не позволяла ей слишком часто заходить в родительскую спальню, но сегодняшний вечер был исключением. В отражении зеркала Кьяра искала не платье и не жемчуг, а себя — ту, которая завтра выйдет в зал, наполненный музыкой и свечами. Зал, где будет танцевать и ловить на себе восхищенные взгляды. Где, быть может, отыщет достойную партию. Ей казалось, будто между ней сегодняшней и той, будущей, лежит целая пропасть. Завтра она станет совсем другой: взрослой, прекрасной, желанной.

За ее спиной тихо поскрипывал стул — мама следила за каждым движением.

— Держи плечи ровнее, — говорила она не поднимая голоса, но так, что возразить было невозможно. — Бал не место для робости. Тебя должны запомнить. Но лиф подтяни выше. Рождественский бал в доме Контарини — это не ярмарка на набережной. Жемчуг закрепи крепче, он не должен спадать во время танца.

Кьяра чуть приподняла подбородок, и жемчужная нить на груди блеснула в свете свечи. Иногда замечания матери выводили ее из себя, но приходилось слушаться. Элеонора Циани была признанной красавицей и знала, как себя вести в обществе. Однажды Кьяре даже довелось услышать разговор двух ее подруг. Те говорили, что Элеонора хоронит себя в этой глуши. Да, Циани богаты и влиятельны, но с такой внешностью, как у нее, ей бы блистать в Венеции или хотя бы в Кандии^[17], а не среди оливковых деревьев и виноградников. Кьяра тогда посчитала этот разговор просто завистливыми сплетнями, ведь ее семья часто выбиралась на балы и приемы, матери было где показать и свои наряды, и свои драгоценности, которыми отец буквально осыпал ее. В сорок три Элеонора Циани все еще была хороша, сохранила и осанку, и стать, и каждая драгоценность почла бы за честь украшать ее, если бы только могла думать.