Книга Последнее отражение, страница 109 – Наталья Тимошенко

Внутри пахло пылью, сыростью, внезапно ладаном и еще чем-то, как в давно закрытой церкви. Комната была почти целиком занята стеклянными боксами, в которых хранились обугленные портреты с выцарапанными глазами, стеклянные банки с желтоватой взвесью, где угадывалось что-то вроде когтей и волос. Один из экспонатов – старинный манекен ребенка, покрытый плесенью и пеплом, – был подписан: «Кукла из обряда перекладывания болезни. Архангельская губерния, XIX век».

На стенах висели пожелтевшие фотографии: мужчины и женщины с размытыми лицами, глаза которых были закрашены чернилами. От этого зала веяло чем-то глубоко неправильным, как будто вещи, собранные здесь, не хотели, чтобы их показывали.

Лина замерла у одного из боксов, где за толстым стеклом лежал обрядовый нож с треснутой костяной рукоятью. Хорошо был виден след запекшейся бурой жидкости, как будто нож недавно был в деле. В этот момент экскурсовод говорил что-то про влияние русской провинциальной магии на искусство, но голос его звучал глухо и как будто издалека. А когда Лина обернулась, никого уже не было. Она находилась в помещении совершенно одна.

— Эй? – позвала она.

Молчание.

Ни шагов, ни голосов, ни даже скрипа половиц. Только равномерное гудение ламп и чьи-то еле слышные вдохи. Или ей показалось?

Лина медленно шагнула назад, к двери, но та оказалась заперта. Лампы под потолком мигнули, и на мгновение Лине показалось, что они сейчас погаснут, оставив ее в темноте, но этого не произошло. У нее не оставалось выхода, кроме как идти вперед. Скорее всего, ее просто пугают. Стефан ведь говорил, что это интерактивный музей. Лина даже не удивится, если в конце выяснится, что и парочка туристов была подставной. Они вовремя исчезли, поскольку так было запланировано.

Лина добралась до следующей двери, открыла ее и смело шагнула в новый зал, но тут же пожалела о своей поспешности: дверной проем был затянут липкой паутиной, в которую она тут же вляпалась.

— Твою мать, – выдохнула Лина, стирая с себя мерзкую субстанцию.

Если она что-то и не любила в жизни, так это пауков. Даже за грибами никогда не ездила, хотя отец обожал тихую охоту. Но она могла лишь идти вперед, внимательно глядя перед собой и сбивая палкой паутину. Где уж тут грибы разглядеть?

Кое-как вытерев паутину хотя бы с кожи, где чувствовала ее, Лина осмотрелась. Воздух здесь изменился. Он стал тягучим, будто наполненным пылью, гарью и прелыми листьями. Кажется, кто-то сэкономил на вентиляции. Если только, конечно, это не было сделано специально. Свет здесь тоже был другим: не тускло-ровный, как в других комнатах, а теплый, но дрожащий, как от свечей. Он исходил не только от множества канделябров на стенах, но и от подвешенных к потолку банок с каким-то светящимся настоем.

Комната была оформлена в стиле «Ведьмин дом». По крайней мере, так казалось на первый взгляд. С потолка свисали пучки засушенных трав, среди которых Лина узнала зверобой, полынь и белладонну. На полу стояли большие горшки с чем-то вроде мха, в углу висела клетка с дохлой птицей. Точнее, поначалу показалось, что птица мертвая, но затем она слабо шевельнулась, и Лина вздрогнула. Шагнула ближе и увидела, что шевелится вовсе не птица, а что-то под ней. Птичий пух вздыбился, в глубине мелькнули черные глаза. Лина поспешно отвернулась, не желая видеть, что там.