Книга Последняя песнь бабочки, страница 101 – Иван Любенко

— Для маниака-нарцисса это оскорбление. Его «искусство» не оценили. Его смешали с грязью. Он захочет доказать истинное авторство и выставить Бюжо ничтожеством, заявляя, что настоящий мастер всё ещё здесь.

Клим поднял взгляд на праздничную набережную, отлично просматривавшуюся через окно. Мимо катили открытые коляски с нарядными дамами, раздавался чей-то беззаботный смех, долетавший из проезжающего ландо. Где-то там, среди фраков и кринолинов, среди огней и музыки, ходил человек со светской улыбкой, сеющий смерть. Возможно, он даже присутствовал сегодня в префектуре и аплодировал громче всех.

— Теперь душегуб ничего не боится. А у меня слишком мало времени, — вымолвил Ардашев.

Ленц удивлённо вскинул брови, но промолчал.

— Времени для чего? — уточнила Вероника, подавшись вперёд.

— Чтобы его обезвредить.

— Но вы же не знаете, кто он?

— Пока нет. Но я должен это понять, и как можно скорее.

— Почему? — вмешался профессор. — Ведь есть полиция, есть префект…

— Потому что я не могу пройти мимо его преступлений.

Ленц пожал плечами и сказал:

— Вы приехали на отдых. И не обязаны взваливать на себя чужую ношу. В конце концов, это не ваша забота. Вы служите переводчиком.

— Видите ли, Альберт Карлович, — возразил Клим. — Когда замечаешь, что бешеная собака бежит в сторону детей, не ждёшь городового и не проверяешь официальные полномочия. Ты действуешь. Иначе нельзя.

— Я прекрасно вас понимаю. Но вы слишком близко принимаете к сердцу чужие промахи. Вы не виноваты, что жажда нового чина затмила инспектору Бертрану глаза.

Пальцы Вероники, лежавшие на белой скатерти, дрогнули и сжались в кулак. Она посмотрела на Клима с такой надеждой, словно искала в нём защиту. Ардашев молча накрыл её озябшую ладонь крепкой мужской рукой, чувствуя, как уходит её напряжение, как расслабляется кисть, доверяясь ему. В этот миг решение, зревшее в нём последние дни, оформилось окончательно.

— Альберт Карлович, — глядя на профессора, проговорил Клим, — в свете последних событий, когда опасность ходит по пятам, многие условности кажутся мне лишними. Жизнь, как выяснилось, слишком хрупкая штука, чтобы откладывать главное на потом. Есть вещи, о коих умалчивать недопустимо.

Ленц отставил бокал и внимательно посмотрел на Ардашева.

— Я хотел бы знать, — дипломат выдержал этот взгляд, не отводя глаз, — не будете ли вы против, если в Петербурге, когда этот кошмар закончится, я попрошу у вас руки вашей дочери? Не как друг, оказавшийся рядом в беде, а как человек, намеревающийся посвятить ей жизнь и защищать её до последнего вздоха.

Вероника замерла, боясь пошевелиться. Повисла тишина, нарушаемая лишь приглушённым разговором за соседним столиком.

Профессор улыбнулся.

— Против? — переспросил он. — Клим Пантелеевич, я прожил долгий век и повидал многих: студентов, учёных, светских львов… Я умею отличать фальшь от истины. В вас я с первой же встречи увидел то, что нынче обратилось в редкость, — подлинное благородство. Я говорю о кодексе чести, не позволяющем мужчине пройти мимо подлости. Вы человек долга, Клим Пантелеевич. Вы дорожите фамильным именем так, как это делали наши отцы. Для родителя нет большего успокоения, чем знать, что дочь окажется за спиной именно такого мужчины. — Он помолчал немного и продолжил: — Скажу вам больше: я буду счастлив породниться с вами. Но, признаться, мы так мало говорили о вас самих, всё больше о трупах да бабочках.