Книга Последняя песнь бабочки, страница 35 – Иван Любенко

— А вы, мадам, — резко обратилась к ней Морель, — бегите от него! Этот альфонс и вас оберёт до нитки. Вы — следующая жертва. Неужели вы верите, что этот жиголо вас любит? Посмотрите на него и на себя! Обычный приспособленец и лентяй: живёт на широкую ногу за счёт состоятельных женщин!

Спутница красавца побагровела, губы её затряслись. Унижение, брошенное в лицо при всём обществе, оказалось невыносимым. Она вдруг громко, по-бабьи, всхлипнула, закрыла лицо руками и, рыдая, понеслась к выходу.

Жан, бросив на Аделин взор полный ненависти, поспешил следом за своим «кошельком», смешно семеня ногами и что-то бормоча на ходу.

Аделин осталась стоять посреди зала, тяжело дыша. Грудь её вздымалась, веер в руке сломался. Осознав, что на неё смотрят десятки глаз, она смутилась.

— Прошу прощения, — пробормотала она, обращаясь в пустоту, и, подхватив юбки, тоже покинула журфикс, едва сдерживая слёзы.

Профессор Ленц, выглядевший совершенно подавленным, подошёл к княгине Юрьевской, наблюдавшей за сценой с непроницаемым видом.

— Ваша светлость, — начал он, запинаясь, — прошу простить мою спутницу за эту выходку… это позор…

Но княгиня холодно улыбнулась и спокойно сказала:

— Не стоит извиняться, профессор. Мне доводилось видеть подобное не только в Ницце, но и при дворе. Такова жизнь. Страсти человеческие везде одинаковы.

Альберт Карлович, всё ещё расстроенный, поклонился.

— И всё же, ваша светлость, мы, пожалуй, с Вероникой откланяемся. Вечер безнадёжно испорчен.

— Я тоже не останусь, — тихо сказал Ленцу подошедший Ардашев. — Позвольте проводить вас.

Они покинули виллу, и шум залы смолк за спиной — как уносятся сигарный дым и чужие разговоры, стоит только выйти в ночь.

Дипломат нанял трёхместную коляску. Аделин Морель нигде не было видно, и обратно ехали молча. Профессор остановил экипаж на набережной Променад-дез-Англе.

Сидя под пальмами и любуясь луной, отражавшейся в тёмном море, они молчали, каждый думал о своём. Ровный шум морского прибоя окончательно заглушил в памяти изнеженную салонную музыку.

Профессор скучал на соседней скамье и время от времени тяжко вздыхал.

Клим накрыл ладонью руку Вероники, и она не убрала её, а теснее прижалась к нему плечом. Ардашев смотрел в темноту залива Ангелов и думал о двух вещах сразу: о словах Вероники — «именно он» — и о том, как легко здесь, среди света, духов и бриллиантов, рождается ненависть, способная довести людей до убийства.

А весна не только пахла морем и цветами, но и принесла с собой первую настоящую любовь.

Ленцы и Ардашев завтракали без мадам Морель. Она так и не появилась.

Стол накрыли на открытой террасе, залитой мягким утренним солнцем. На белоснежной крахмальной скатерти в серебряных сухарницах лежали ещё тёплые хрустящие бриоши, рядом в фарфоровой маслёнке желтел аккуратный сливочный брусок, а на большом блюде розовели тончайшие ломтики ветчины, украшенные веточками петрушки. Лакей бесшумно разливал по чашкам кофе, но, несмотря на гастрономическое великолепие, разговор не клеился. Причиной всему был вчерашний скандал на журфиксе. Но и обсуждать его никому не хотелось. Альберт Карлович чувствовал себя глубоко виноватым за то, что пригласил госпожу Морель в приличное общество, где она устроила сцену ревности, достойную рыночной торговки. Ему было неловко и перед Ардашевым, невольным свидетелем конфуза. Профессор то хмурился, то протирал пенсне, то вяло ковырял вилкой ветчину, не поднимая глаз.