Книга Последняя песнь бабочки, страница 53 – Иван Любенко

У массивных дверей Клим предъявил три общих билета, дававших право лишь переступить порог здания, а уже внутри, миновав вестибюль, подошёл к капельдинеру у ложи бельэтажа и вручил ему ещё три — отдельных, номерных. Служитель в ливрее с поклоном распахнул перед ними дверь, обитую бархатом.

Внутри царила атмосфера праздника и строгих правил. Зал в форме подковы утопал в багрянце и золоте. Огромная хрустальная люстра заливала партер и четыре яруса лож ярким ровным электрическим сиянием — роскошным новшеством, призванным успокоить публику, всё ещё помнившую о газовой трагедии. Взгляд Ардашева скользнул выше, к сводам помещения. Там, над головами зрителей, парил расписной потолок работы Эммануэля Коста: в голубых небесах среди облаков и летящих фигур мчалась колесница Аполлона, окружённая аллегориями Искусств, символизируя торжество света и гармонии над мраком.

Публика в Ницце свято чтила этикет, привезённый сюда из Парижа и Петербурга. Дамы в ложах, как и в российской столице, являлись без шляпок, чтобы не заслонять обзор сидящим сзади. Некоторые из них, особенно в двух нижних, самых престижных ярусах, позволяли себе смелые наряды с глубокими вырезами, сверкая обнажёнными плечами и фамильными драгоценностями.

Мужчины же, напротив, были застёгнуты на все пуговицы. Чёрные сюртуки и белоснежные перчатки — костюм, принятый не только для лож, но и для партера, — являлись обязательным условием для тех, кому предстояло сделать несколько визитов вежливости к знакомым во время антракта. Внизу колыхалось море мужских голов. До поднятия занавеса и в перерывах эти господа, согласно театральной моде, оставались в шляпах — цилиндрах и котелках, снимая их лишь с первыми тактами увертюры. И только истинные пуристы выделялись в этой толпе, словно пингвины на льдине, щеголяя исключительно во фраках и безупречных белых галстуках.

Ложа, которую удалось достать пронырливому портье, оказалась весьма уютной. Она была рассчитана на пять человек, но Ардашев выкупил её целиком, чтобы никто не мешал. Стены были обтянуты тёмно-красным штофом, пол устилал мягкий ковёр, поглощающий звук шагов, а вход драпировали тяжёлые шёлковые пунцовые занавески. Гости расположились в глубоких креслах, обитых бархатом цвета бордо.

Ардашев выглядел так, как того требовали правила: строгий чёрный фрак, крахмальная сорочка и галстук-бабочка. Альберт Карлович, несмотря на курортную расслабленность, тоже облачился в парадный сюртук, но пенсне придавало ему вид скорее учёный, чем светский. Но всех затмевала Вероника. Платье изумрудного цвета придавало её облику особую, почти царственную величественность. Высокая причёска открывала изящную шею, украшенную лишь тонкой золотой цепочкой. Девушка с любопытством и лёгким волнением разглядывала публику, обмахиваясь веером.

— Поразительно, — прошептал профессор, запрокинув голову и любуясь творением Коста. — Кажется, здесь собралась вся Европа, чтобы прикоснуться к прекрасному.

Свет в зале погас. Гул голосов стих, сменившись шёпотом и покашливанием. Дирижёр взмахнул палочкой, и под сводами театра поплыли первые, мрачные звуки увертюры к «Фаусту» Шарля Гуно.

Разыгрывалась гранд-опера во всём её великолепии. Ницца не скупилась на постановки. Декорации менялись, поражая масштабом: кабинет старого доктора Фауста, городская площадь, сад Маргариты…