Книга Последняя песнь бабочки, страница 80 – Иван Любенко

— И они нашли его? — тихо спросил Ардашев.

— Нашли, — кивнул Ленц. — Благодаря моему описанию. Убийцей оказался скромнейший делопроизводитель из Акцизной палаты, коллежский секретарь. Тихий человек с водянистыми глазами. Соседи боготворили его за кроткий нрав, он кормил бездомных кошек. Когда сыщики пришли к нему, он пил чай с малиновым вареньем и вырезал изображения парусников из журнала «Вокруг света». У него в комоде среди накрахмаленного белья обнаружили коллекцию разнообразных матерчатых женских поясков, которыми он душил несчастных жертв. Он аккуратно подшивал к каждому орудию убийства бирку с датой злодеяния. Самое жуткое, Клим Пантелеевич, что, когда его вели на допрос, он плакал как ребёнок и спрашивал, за что его арестовали. Он действительно не помнил и не понимал, что с ним происходит. Днём это был чиновник, а ночами — демон. Помешательство, спрятанное за маской абсолютной нормальности.

Профессор глубоко вздохнул и вновь надел шляпу.

— Так вот, к чему я это веду. Здесь, в Ницце, я чувствую тот же почерк. И даже не столько в способе убийства, хотя он тоже похож. Речь может идти о человеке с расшатанной психикой, который вообразил себе некую миссию. Он может быть кем угодно. Вашим соседом по отелю, прохожим, милым старичком на набережной. Логика таких людей недоступна здоровому уму, потому что она искривлена болезнью. Вы ищете мотив, выгоду, месть… А там может быть лишь тёмная бездна больного разума, требующая крови ради процесса, а не результата.

Ардашев молчал, переваривая услышанное. Теория профессора всё меняла, и это Климу совсем не нравилось. Он привык искать рациональное зерно в мотиве преступления. Но если Ленц прав и они имеют дело с патологическим душегубом, чьё безумие надёжно укрыто под маской светского лоска, то все привычные методы сыска бессильны. Против сумасшедшего логика не работает. Эта мысль, вместо того чтобы дать подсказку, окончательно сбила стрелку его внутреннего компаса. Он выслеживал холодного шахматиста, а ему предложили ловить призрака с удавкой, который лишь притворяется обычным человеком.

— Альберт Карлович, — прервал затянувшееся молчание Ардашев, поднимаясь со скамьи. — Солнце уже клонится к закату, и скоро наступят сумерки. Не хотите ли совершить небольшой променад? Врачи утверждают, что морской воздух перед ужином весьма полезен для аппетита.

Профессор встрепенулся, словно очнувшись от тяжёлого сна, и виновато улыбнулся.

— Благодарю вас, друг мой, но, пожалуй, я воздержусь. Эта партия в шары, да ещё и столь мрачные воспоминания о петербургских туманах совсем меня утомили. Признаться, я чувствую необходимость вернуться в отель. Старым костям нужен отдых, да и смыть с себя пыль арены не мешало бы. Душ и перемена сорочки сейчас кажутся мне верхом блаженства. — Он поднялся, опираясь на руку дочери, но тут же сказал: — А вот ты, Вероника, не смей киснуть в четырёх стенах из-за старика. Клим Пантелеевич, сделайте милость, прогуляйтесь с моей дочерью. Ей вредно слушать мои лекции о маниаках-убийцах, ей нужно смотреть на море и дышать весной. Я доверяю её вам безоговорочно.

— Почту за честь, — поклонился Ардашев.

Проводив взглядом профессора, скрывшегося в дверях отеля, Клим и Вероника неспешно двинулись по главному проспекту. Вечер приходил не торопясь, словно разрешая солнцу ещё немного повластвовать. Небо на западе окрасилось в закатные тона, а море приобрело тёмно-синий цвет, точно в него густо насыпали синьки.