Книга Последняя песнь бабочки, страница 82 – Иван Любенко

Он замолчал на мгновение, чувствуя, как дрожит её рука под его ладонью.

— Я говорю всё это не из бахвальства, а чтобы ты знала: я могу позаботиться о тех, кто мне дорог. Я хочу делить с тобой не только прогулки у моря, но и всю жизнь: петербургские туманы, слякоть, солнце, радости и тревоги. Я хочу, чтобы ты согласилась стать моей женой, Вероника.

Она смотрела на него, и в уголках её глаз блеснули слёзы. Девушка смущённо опустила ресницы, а затем, словно решившись, снова подняла на него сияющий взор.

— Клим, — прошептала она. — Ты говорил о квартире, о жалованье… Но разве это важно? Разве за это любят? Я слушала тебя и слышала другое: ты честен, ты надёжен, ты смел. — Она осторожно сплела их пальцы. — Я согласна. Я буду счастлива пойти с тобой к алтарю. Но ты же знаешь, многое зависит от папеньки. Без его благословения я не смогу сделать и шага. Он для меня всё.

— Я поговорю с ним, — горячо заверил Ардашев. — Как только…

— Как только ты завершишь это дело? — тихо договорила она за него.

Клим промолчал.

— Неужто ты приехал из Петербурга, чтобы отыскать убийцу австрийской баронессы?

Ардашев не ответил. Он не мог ни подтвердить, ни опровергнуть её догадку, не нарушив слова, данного министру. Но его молчание оказалось красноречивее любых признаний.

Вероника грустно улыбнулась и, придвинувшись ближе, положила голову ему на плечо.

— Я понимаю, — промолвила она. — Тебе не нужно отвечать. Я всё чувствую. Поверь, Клим, я верю тебе. Верю в твой ум, в твою интуицию. Тот человек, о ком говорил папа, — «тихий делопроизводитель», безумец в маске добропорядочного обывателя. Полиция с их свистками и облавами его не поймает. Они ищут чудовище, а нужно искать обычного обывателя. Только ты сможешь его остановить. Я знаю это.

Она подняла лицо, и последние отблески заката осветили её нежные черты.

— А я буду ждать. Столько, сколько нужно. Потому что теперь я знаю, что ты — моя судьба. И никакие тайны, никакие опасности этого не изменят. Моё сердце подсказало мне это ещё в тот момент, когда ты подобрал мой шарф.

Море тихо накатывало на берег, нашёптывая им обещание счастья, а Клим, обнимая Веронику, впервые за долгое время почувствовал, что рядом с ним появился человек, которому он очень нужен.

Утро следующего дня выдалось пасмурным. Низкое свинцовое небо плотно укрыло Ниццу, нависнув над черепичными крышами и обещая скорый дождь. В воздухе разлилась та необычайная свежесть, какая бывает перед ливнем или грозой. Однако сырость, висевшая над побережьем, пробралась и в номера отелей, и потому постояльцы высыпали на Английскую набережную как горох на блюдо.

Прихватив трость, Клим покинул гостиницу и зашагал вниз по улице. Ему требовалось привести мысли в порядок, а лучше всего это удавалось во время одиноких прогулок. Он надеялся отыскать ту самую нить, за которую стоит лишь слегка потянуть — и клубок этого сложного дела наконец размотается.

Дипломат миновал несколько кварталов, погружённый в размышления, пока его внимание не привлекло оживление возле одной из тумб Морриса. Там, несмотря на ранний час, уже столпилось несколько зевак. Они что-то возбуждённо обсуждали, тыкая пальцами в плакат, вчера прилепленный муниципальным расклейщиком.

С большого листа дешёвой желтоватой бумаги на окружающих взирало знакомое лицо — холёное, с правильным греческим носом, холодным взглядом и тонкими, лихо закрученными кверху усиками. Перед ним красовался отпечаток того самого портрета, мастерски набросанного углём в кабинете инспектора под диктовку Ардашева. «Бертран слишком торопится, — рассуждал дипломат. — Он выложил на стол все карты, и теперь душегубу совершенно ясно, что известно полиции».