Книга Последняя песнь бабочки, страница 79 – Иван Любенко

— Полно тебе, милая, — улыбнулся профессор. — Не стоит пугаться уличного гвалта. Это всего лишь полиция гоняет по подворотням несчастного альфонса. Толпа требует зрелищ, и инспектор Бертран им их предоставляет. Нам здесь, в сквере, абсолютно ничего не угрожает.

Он перевёл взгляд на Ардашева, и в его глазах снова мелькнул профессиональный интерес.

— Однако ваша тревога, Клим Пантелеевич, мне понятна. И это похвально, что вы ищете глубину там, где другие видят лишь рябь на воде. Ведь, как я уже вам говорил, ко мне не единожды обращались чины сыскной полиции Петербурга за консультациями по поимке патологических душегубов.

Ардашев с живым интересом подался вперёд, опираясь на трость.

— Прошу вас, Альберт Карлович, расскажите подробнее. Возможно, ваш опыт прольёт свет на то, с чем мы столкнулись здесь. Ведь пока мы блуждаем в потёмках.

Профессор кивнул, отдал свой счастливый шар подбежавшему мальчишке, собирающему инвентарь, и тяжело опустился на скамью рядом с дочерью. Он снял шляпу, положил её на колени и промокнул высокий лоб платком. Вид у него стал лекционный, академический.

— Это случилось три года назад, в ноябре. Петербург тогда, помнится, утопал в слякоти, и туманы стояли такие, что фонари казались лишь мутными пятнами в молоке, — начал Ленц, глядя куда-то сквозь цветущие кусты олеандра, словно видел там не солнечную Ниццу, а мрачные набережные Обводного канала. — В городе стали находить тела молодых женщин. Никакого грабежа, никакого насилия в привычном, животном понимании. Их душили. Но ужас заключался не в самом факте смерти, а в том, с какой пугающей аккуратностью всё было обставлено.

Вероника съёжилась от страха, но отец, увлечённый рассказом, этого не заметил.

— Жертвы лежали в неестественных, почти театральных позах, с идеально расправленными складками платьев. Полиция с ног сбилась. Они хватали бродяг, портовых грузчиков, пьяниц — словом, всех, кто, по их мнению, подходил под описание маниака. Но убийства продолжались с кошмарной регулярностью — каждое второе воскресенье месяца. Тогдашний начальник сыскной полиции пришёл ко мне в растерянности. Он принёс пухлые папки с протоколами и сказал: «Альберт Карлович, это не человек, это призрак. Его никто не видит, он не оставляет следов, он растворяется в тумане. Мои люди в отчаянии».

Ленц помолчал, вспоминая детали, и продолжил:

— Я изучал эти бумаги три дня. И пришёл к выводу, который поначалу показался сыщикам абсурдным. Я сказал им: «Вы ищете монстра с горящими глазами и пеной у рта, чудовище из подворотен, а искать нужно человека, который безупречен». Я объяснил им природу скрытого безумия. Есть такая опасная форма душевного недуга, Клим Пантелеевич, которую мы называем расщеплением рассудка. Внешне такой субъект может быть образцом добродетели. Он ходит на службу, целует ручки дамам, аккуратно платит по счетам и посещает церковь. Но внутри него живёт другой, тёмный попутчик.

Профессор понизил голос, и даже шум улицы, казалось, отступил.

— Этот «другой» просыпается внезапно, повинуясь лишь фазам луны или иному, только ему ведомому ритму. Щелчок — и добропорядочный гражданин превращается в хищника. Причём, самое страшное, сам носитель недуга может даже не помнить, что творил в моменты затмения. Он искренне считает себя невиновным. Я составил им психологический портрет: педант, аккуратист, человек, живущий по строгому расписанию, скорее всего, одинокий, склонный к упорядочиванию хаоса. Именно стремление «упорядочить» жертв, придать смерти жуткую эстетику, выдавало в нём глубочайшую патологию.