Книга Последняя песнь бабочки, страница 92 – Иван Любенко

— Очаровательная история, — рассмеялся Клим. — Надо же как любовь иногда меняет уклад целого города.

Они прошли немного вглубь природного парка, подальше от края обрыва, и нашли свободную скамью под сенью старой раскидистой пинии. Здесь царили тень и тишина, лишь где-то высоко в ветвях стрекотали цикады, возвращая миру прежнее спокойствие.

— Забавно, — задумчиво произнёс Ленц, усаживаясь на скамью. — Мы знаем легенду, мы знаем, что пушка выстрелит. Мы ждём этого. И всё равно каждый раз вздрагиваем. Вы заметили, как встрепенулись птицы? Как на секунду замерла жизнь внизу?

— Инстинкты, папа, — улыбнулась Вероника. — Громкий звук всегда воспринимается как угроза.

— Именно, — кивнул Альберт Карлович, и его лицо приняло серьёзное выражение. — Этот выстрел очень показателен. Мы живём, наслаждаемся солнцем, любуемся морем, но где-то рядом, за фасадом этой безмятежности, всегда стоит заряженное орудие. Мы его не видим, мы о нём забываем, но оно готово выстрелить в любой момент. — Профессор помолчал и поднял взгляд на Клима: — Это натолкнуло меня на мысли о наших с вами изысканиях, Клим Пантелеевич. О том, кого мы ищем.

— И к чему вы пришли?

— Ваш рассказ о посещении морга, которым вы поделились по дороге в это чудное место, пробудил во мне воспоминание об одном деле из петербургской практики. Оно во многом схоже с тем, что происходит сейчас. Мы столкнулись тогда с душегубом такой изощрённости, что полиция буквально зашла в тупик. Он действовал настолько аккуратно, искусно и дотошно в планировании преступлений, что сыщики не имели никаких зацепок.

Ардашев с интересом подался вперёд:

— Значит, он сохранял полную вменяемость? Осознавал последствия поступков?

— Более чем, — кивнул Ленц. — В том-то и ужас. Мы привыкли считать, что маниак чаще всего это буйнопомешанный. Но это заблуждение. Тот субъект страдал от тяжёлого душевного изъяна, называемого нами «нравственное помешательство» или «психопатия». А некоторые мои коллеги склонны видеть в этом навязчивые идеи, смешанные с признаками раннего слабоумия. Но суть одна — это зло в чистом виде, облечённое в человеческую плоть.

— А имелись ли на телах его жертв признаки насильственного любодеяния? — деликатно поинтересовался Клим, подбирая термин из Уложения о наказаниях, дабы не смущать Веронику.

— Нет, — твёрдо ответил профессор. — В том-то и дело. Никаких следов посягательства на честь. Для него актом обладания служило само убийство. Лишение жизни заменяло ему всё остальное.

— Но как превращаются в таких чудовищ? — спросил Ардашев, глядя в глаза психиатру. — Он рассказывал что-нибудь о себе? Возможно, признался, что дьявол жил в нём с самой колыбели?

— Вы не поверите, но именно так он и сказал на допросе: «Я родился с дьяволом в сердце», — грустно усмехнулся Альберт Карлович. — Но, как человек науки, я знаю, что дьяволами не рождаются. Ими становятся. Подобное извращение ума берёт начало, как правило, в ранние годы. Когда ребёнок сталкивается с пренебрежением родителей или, того хуже, с насилием, его душа черствеет, и он замыкается в себе. Он уходит в область фантазий, создаёт иллюзорный мир, где выступает не жертвой, а вершителем судеб. Он стремится превратиться из жертвы в палача. Начинает мечтать о чужой боли, чтобы хоть так возвыситься над собственной беспомощностью.