Книга Последняя песнь бабочки, страница 93 – Иван Любенко

— Но ведь случился какой-то толчок? — предположил Ардашев. — Миг, превративший фантазии в реальность?

Профессор снял шляпу и вытер платком лысину, словно его вдруг бросило в жар.

— Случился, — глухо произнёс он. — Подопечный поведал мне об этом. Он не всегда убивал. До тридцати лет жил тихо, как мышь. Но однажды оказался на Варшавском вокзале в Петербурге. На его глазах разыгралась трагедия. Женщине сделалось дурно, она оступилась и упала с перрона прямо под колёса влетающего на станцию поезда.

Вероника ахнула и прикрыла рот ладонью.

— Он стоял в первом ряду, — продолжил Ленц, глядя куда-то сквозь кипарисы, — и всё видел. Видел, как поезд перерезал несчастную пополам, как хлынула кровь, слышал крики толпы… Нормальный человек испытал бы шок, ужас, отвращение. А он… Пациент признался мне, что в ту секунду почувствовал удовольствие, неведомое ранее. Его охватило невероятное, пьянящее возбуждение. Вид чужой смерти, разорванной плоти послужил для него роковым толчком. Убийца понял: вот он, тот самый источник жизненной силы, столь необходимый ему для существования. И дальше он уже не мог без этого обходиться. Ему требовалось снова и снова возвращать ощущение всемогущества и восторга.

— Каков же его психический склад? — не унимался Клим, пытаясь отогнать жуткую картину. — У таких людей наверняка вежливая, но неискренняя речь?

— Вы совершенно правы, — подтвердил Ленц. — Злодей обладал мягким, вкрадчивым голосом. Он умел расположить к себе, казался кротким. Но это маска. За ней скрывалось болезненное самолюбие. Начисто отсутствовали раскаяние и сострадание. Чужая боль для него — пустой звук. Он лжив, изворотлив и легко подчиняет себе окружающих, играя на их чувствах, как на расстроенном пианино. При этом субъект подвержен внезапным порывам. Он испытывает болезненную жажду возбуждения, тех острых впечатлений, которых лишена повседневность. И в моменты приступов он полностью теряет власть над собой.

— Позвольте, Альберт Карлович, но ведь это меняет всё дело! — воскликнул Ардашев, уловив важную деталь. — Тот несчастный чиновник с женскими поясами, упомянутый вами на днях, являлся жертвой собственной болезни. Его разум раскололся, одна половина не ведала, что творит другая.

— Совершенно верно, — кивнул профессор. — Это истинное безумие, amentia^[26].

— А субъект, описанный вами сейчас, совсем иная порода, — настаивал Клим, подавшись вперёд и заглядывая в глаза собеседнику. — Этот «вокзальный демон» расчётлив, он в здравом уме, всё помнит и, главное, наслаждается содеянным. И именно поэтому я снова думаю о Жане. Почему вы так решительно исключаете его? Разве Бюжо не такой же хищник?

Профессор попытался возразить, но Ардашев не дал себя перебить:

— Посмотрите на него: он ловко управляет богатыми одинокими дамами, втирается в доверие, изображает страсть, а сам внутри холоден, как лёд. Жалость полностью отсутствует, он существует за чужой счёт. Где гарантия, что, обобрав жертву до нитки, мерзавец не убивает её с тем же циничным умыслом и извращённым наслаждением, присущим вашему второму пациенту?

— Вы смешиваете понятия, мой друг, — возразил профессор, покачав головой. — Жан Бюжо, безусловно, личность порочная. Он — классический паразит, трутень в человеческом улье. Но его цель — комфорт, нега, роскошь. Убийство же — это риск, это грязь, это, в конце концов, тяжёлый физический труд. Зачем ему губить курицу, несущую золотые яйца? Тот, о ком я говорил, — иной. Для него смерть — это самоцель, экстаз, тёмное таинство. Жан же, простите за прямоту, слишком ленив и труслив для подобной работы.