Книга Нам писец, Юля!, страница 91 – Эльвира Осетина

Их руки медленно скользили по моей талии, по спине, по линии бедра, каждая новая точка касания разжигала огонь глубже.

Когда я лишилась своей пижамы, не знаю. Кажется, её просто испарили магией.

Поцелуи становились жарче.

Объятия плотнее.

Дыхание — прерывистым.

Мир вокруг исчезал.

Оставались только они — трое мужчин, сжимавших меня так, будто я принадлежала им по праву судьбы.

Тепло нарастало.

Пальцы скользнули по коже.

Губы нашли самые чувствительные точки.

И в какой-то момент я перестала думать — просто позволила этому чувственному, почти невыносимо сладкому вихрю накрыть меня полностью…

…а дальше в объятиях трёх мужчин ночь растворилась в тепле, дыхании и шёпоте, который слышала только я.

В какой-то момент я перестала различать, чьи руки лежат на моей талии, кто касается моей щеки, кто вплетает пальцы в мои волосы. Всё слилось в единый тёплый кокон, где не существовало страха, боли, прошлого… только трое мужчин, каждый из которых держал меня так, будто я их сердце.

Их объятия были разными, но дополняли друг друга, как части одной гармонии.

Соски горели от жадных ртов, как и клитор, который набух до невозможности, и казалось, еще одно движение — и я могу взорваться от надвигающегося словно ураган удовольствия.

Но мужья будто понимали это и останавливались, меняя позы. Вот уже Лаусиан был между моих ног, лаская меня своим языком и пальцами.

Химо прижимал меня ближе всех, словно пытался согреть не тело, а самую глубину моей души. Он обнимал мягко, но под этой мягкостью пульсировала такая нежность, что она ломала во мне ледяные стены, оставшиеся от всех недоверий и тревог. Когда он касался лбом моего виска, во мне поднималось ощущение… дома. Того самого, который невозможно потерять, если тебя любят по-настоящему.

Страсть, нежность и похоть вплетались в один пульсирующий комок, давящий изнутри.

Харск удерживал меня сзади, его руки — крепкие, сильные — словно закрывали меня от всего мира. В его прикосновениях было спокойствие, но такое глубокое, что дыхание невольно замедлялось в такт его сердцу, бившемуся у меня под лопатками. Он не требовал ничего — просто был. Тёплым фундаментом, который говорил без слов: «Ты не упадёшь. Я подхвачу. Всегда».

А Лаусиан…

О, его чувственность была другой. Не мягкая и не спокойная — нет. Она была острая, яркая, как вспышка света в темноте. Но не разрушительная; она зажигала внутри ту часть меня, которую я давно боялась показывать, — сильную, желающую, живую. Его ладонь на моей щеке была горячей не физически, а эмоционально, как будто он смотрел не на мою кожу, а в самую суть меня и принимал всё, что видел.

И когда он тихо прошептал:

— Ты чувствуешь нас? Все наши эмоции?

Мне показалось, что его голос проходит по коже жаром, но касается сердца.

Я действительно чувствовала.

Их любовь — разную, но одинаково глубокую.

Их страх, что меня потеряют.

И их облегчение, что я рядом.

Я вдохнула — и почувствовала, как их эмоции накрывают меня волной, будто теплый океан.

Они вплелись в мои, и от этого внутри вдруг стало так светло, что дыхание перехватило.

Химо прижался щекой к моим волосам, шепча почти неслышно:

— Ты не представляешь, как больно было без тебя и как невероятно — снова держать тебя так.

Харск скользнул ладонью по моей руке, переплетая наши пальцы так крепко, словно этим мог удержать меня в мире.