Книга Мое имя Морган, страница 120 – Софи Китч

— Но колокол еще не пробил, когда… Он мог видеть, как я встретилась с королем Уриеном. – Кровь в жилах словно разом и застыла, и вскипела. – Зубы ада, я позволила ему поцеловать мне руку, улыбалась, смеялась с ним. Что, если Акколон по ошибке решил… да еще это оглашение помолвки… Боже мой, Тресса, на мне были его цвета!

Прежде чем она успела ответить, дверь распахнулась и в комнату вбежала Элис. В руках у нее был небольшой сверток, и единственный взгляд на ее белое, как луна, лицо сказал мне, что у нее есть новости, которые не сулят ничего хорошего.

— Тренировка перед турниром давно закончилась, но Акколона там не было, – задыхаясь, сказала она. – Я оббегала весь замок, даже материковую часть и казармы, пока не нашла одного рыцаря, сэра Ферранта. Они с Акколоном друзья. Он сказал, что меньше часа назад наткнулся на Акколона, который швырял вещи в походную суму и не захотел ничего объяснять. Отговорить его тоже не удалось. Под конец он просто отдал сэру Ферранту вот это – велел продать, оставить себе или сжечь, а ему самому оно больше не нужно.

Элис развернула сверток, в котором оказалась коробка с шахматами. Светлые и темные клетки, сверкая и чередуясь, отразили послеполуденное солнце. Я смотрела на этот символ нашего отвергнутого прошлого, не в силах ни коснуться его, ни заговорить. Вместо этого я отвернулась, отошла к окну и прислонилась к холодному каменному подоконнику. Корнуолльское море снаружи, то самое, что принесло меня когда-то, с плеском накатывало радостными голубыми волнами на гладкие, залитые солнцем скалы.

— Где Акколон? – спросила я, закрыв глаза в ожидании неизбежного ответа.

— Уехал, – ответила Элис. – Забрал оружие, коня, охотничьего пса и ускакал. Он пустился в путь и больше не вернется.

Элис и Трессе удалось собрать множество разнообразных слухов: Акколон отплыл в Ирландию сражаться на турнирах за награды; отправился в Вестминстер охранять архиепископские реликвии; последовал в Париж, то ли за какой-то графиней, то ли спасаясь от некого рогоносца; поехал в Рим, чтобы продать свой меч самому папе.

— Как он мог? – время от времени шипела Элис, когда мы втроем сидели, осмысливая очередную сплетню. – Одному Богу известно, что я с ним сделаю, если он еще хоть раз попадется мне на глаза.

Это в известной степени успокаивало: Элис придумывала наказания, и я позволяла ей поддерживать себя этим, укрепляться, чтобы у меня было за что уцепиться, хотя хотелось лишь одного – быть унесенной волнами. Элис боялась меня оставлять и некоторые ночи спала в моей постели, но порой я настаивала на том, чтобы побыть в одиночестве, и лежала, глядя на место, где раньше могла видеть Акколона. Примерно через неделю прошел слушок, что сэр Бретель как-то замял вопрос с его отъездом, и невысокая волна слухов улеглась, остались лишь мои воспоминания, обрывочные и искаженные.

«Ты знаешь обо мне все досконально, – сказал однажды Акколон, водя пальцами по моей щеке в голубом лунном свете. – Знаешь мои беды, мои неудачи, мои слабости. И все же по-прежнему хочешь моего общества и держишь свою дверь открытой».

Тогда я восприняла эти слова как подтверждение нерушимой любви, однако сейчас, в полутьме, они казались чем-то совсем иным: возможно, не ложью, но скрытой правдой, вероятно, отрицаемой даже им самим. Акколон будто пытался предупредить меня о вероятном предательстве, удержать на расстоянии, но я поощряла его, настаивала, подталкивала к потаканию слабостям, пока те закономерно не разрослись до крайности.