Книга Одна на двоих. Золотая клетка, страница 86 – Бетти Алая

Он жалкое, сломленное животное.

И в финале, на седьмой день, я захожу в подвал. Отец уже не смотрит на меня. Он уставился в одну точку, беззвучно шевеля губами.

— Всё, — тихо произношу.

Он медленно переводит на меня взгляд. В его глазах нет ни надежды, ни страха. Только пустота.

Я достаю пистолет. Медленно перезаряжаю. Чтобы он видел. Затем подхожу и приставляю дуло к его виску. Отец булькает что-то нечленораздельное. Его глаза расширяются от страха.

Перед смертью он приходит в сознание.

— Это за маму, — шепчу я. — И за Женьку. И за меня.

Выстрел. Один точный, сокрушительный выстрел. Тело отца обмякает.

Вытираю руки.

Никакой легкости. Никакого торжества.

Только все та же ледяная пустота внутри. Я стер с лица земли своего отца. И часть себя вместе с ним. Я стал тем, кем он хотел меня видеть: холодным, беспощадным монстром.

И я принял это. Впитал эту тьму, сделал ее своим оружием, своей броней.

Резкий гудок клаксона выдергивает меня из воспоминаний. Я резко кручу руль в сторону, уворачиваясь от встречной фуры.

Сердце колотится как сумасшедшее. В горле пересохло. Прошлое… оно до сих пор здесь, под кожей. Живое. Яростное.

Сворачиваю на проселочную дорогу. Она вся в рытвинах, машину подбрасывает. Вот и оно. Поле. Заросшее бурьяном и молодыми березками. Никто так и не купил этот проклятый участок. Никто не захотел строить на костях.

Останавливаюсь, заглушаю двигатель. Тишина оглушает. Вылезаю из машины. Ноги сами несут меня туда, где когда-то был порог. Травы по пояс.

Иду, раздвигая ее руками. Ноги подкашиваются. Каждый шаг дается с трудом.

Здесь ничего не осталось…

Клим

Осматриваюсь.

Ни фундамента, ни печной трубы. Только неровности рельефа да куски обугленных бревен, почти сгнившие в земле.

Я медленно иду по невидимым комнатам. Стараюсь не спускать с цепи эмоции, они сейчас ничего не изменят.

Вот здесь была кухня. Мама готовила там оладьи. Вот зал. Мы с Женькой дурачились на ковре. А вот… вот ее комната.

Я останавливаюсь. Дышу тяжело. Воздух пахнет прелью, влажной землей и… памятью. Горькой, как пепел. Черт! Кажется, в уголках глаз собирается непростительная влага. Смахиваю одним быстрым, резким движением.

Начинаю методичный осмотр. Иду по периметру, пинаю ногой комья земли, разгребаю траву. Ничего. Только ржавая консервная банка, осколок бутылки.

Спускаюсь в то, что осталось от подвала. Своды обрушились, вход завален мусором и землей. Пролезаю внутрь, чувствуя, как холодная сырость проникает под кожу. Темно, пахнет грибком и тлением.

Включаю фонарик на телефоне. Лучик выхватывает из мрака груду кирпичей, сгнившее одеяло, остов какого-то ящика. И вдруг… что-то другое. Что-то маленькое, темное, заляпанное грязью, но… целое.

Подхожу ближе, наклоняюсь. Сердце замирает.

Плюшевый мишка. Старый, потрепанный. Один стеклянный глаз выбит, мех выцвел и слипся, но он цел. Пролежал здесь все эти годы. Мишка Женьки. Тот самый, с которым он не расставался. Он спал с ним, ел, смотрел мультики.

Я ему его подарил на какой-то праздник. Уже даже не помню, какой…

Медленно, почти боясь, протягиваю руку и поднимаю его. Легкий, словно пустота. Ничто, оставшееся в моей душе вместо теплых воспоминаний о детстве. От него пахнет пылью и смертью.

И что-то во мне трескается. Тот ледяной панцирь, что ковал более двадцати лет, вдруг дает сбой. Из груди вырывается сдавленный звук, не то стон, не то рычание. Глаза застилает влажная пелена.