Книга Пышка. Невинная для кавказца, страница 8 – Айрин Лакс

В ответ он издает короткий, хрипловатый смех, без тени веселья.

Так смеется волк, глядя на зайца, который спрашивает, не шутка ли, что волк хочет его слопать.

— Я могу отказаться, — выдыхаю я.

— Можешь, — легко соглашается он. — Но тогда я просто закончу то, что не успел в номере отеля.

Он делает шаг ко мне. Один. Второй.

— Здесь. Прямо сейчас. Распластаю тебя на этом столе и возьму сзади. Жестко. Выдеру! Как ты любишь, судя по твоим дрожащим коленкам.

Такое чувство, что сердце мое уже через пятки провалилось под пол!

Кресло за спиной остается единственной опорой.

Голова кругом, нечем дышать! Помогите…

Он не шутит. Ни одной секунды. В его глазах — темный, голодный огонь, от которого мороз по коже

— Я… — голос срывается. Сглатываю. — Я наберу.

Он останавливается в шаге от меня.

Продолжает крутить мой старый телефон и наблюдает, как я достаю тот, что купила взамен.

— Умница, Сахарная. Набирай. На громкой!

Пальцы дрожат так, что я дважды промахиваюсь мимо кнопок. Наконец набираю номер Антона.

Гудки.

Длинные, тягучие.

Я не дышу и, кажется, кавказец, тоже замер.

Раз. Два. Три.

Сброс.

— Не берет, — шепчу я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

— Первая попытка сгорела, — спокойно констатирует мужчина. — Снимай.

Я замираю.

— Что?

— Снимай то, что я скажу...

Алена

Кавказец окидывает меня ленивым взглядом, задерживаясь на бурно вздымающейся и опадающей груди.

— Лифчик.

— Что? — выдыхаю я, не веря своим ушам. — Но вы порвали мою рубашку!

— В курсе, что порвал. Скажи спасибо, что это была рубашка, ведь я мог порвать тебя.

Спасибо — ему?!

Ненавижу верзилу!

— Лифчик сними! — повторяет он жестко, чеканя каждое слово. — Или помочь?

Я смотрю на кавказца с ужасом. Он стоит, сложив руки под мощной грудью.

Бицепсы огромные, не обхватить пальцами.

От него исходит волнами жар и требовательная энергетика.

В его глазах — любопытство хищника, который наблюдает за агонией жертвы.

Дрожащими руками я тянусь назад, к застежке.

Пальцы не слушаются, соскальзывают с крошечных крючков. Слышу его усмешку, от которой внутри все переворачивается.

Наконец застежка поддается.

Бретельки соскальзывают с плеч. Придерживаю чашечки…

— Не томи, делай!

Я стягиваю лифчик, прижимая его к груди, пытаясь хоть как-то прикрыться.

— Убери руки, — приказывает он.

Я медленно опускаю руки. Лифчик падает на пол.

От страха соски затвердели и предательски проступают сквозь ткань. Грудь колышется от учащенного дыхания.

Его взгляд скользит по ней и темнеет.

— Красивая, как я помню! — щелкает языком. — Твои вишенки помнят мой язык?

— Нет! — поспешно отвечаю.

Но реагирую, залившись краской стыда.

И соски твердеют еще больше.

— Врать нехорошо, Сахарная.

Я сейчас сойду с ума.

От тревоги, страха и странного томления, вызванного этой ситуацией.

— Набирай еще раз.

Я набираю. Снова гудки. Длинные, бесконечные.

Пожалуйста, Антон, возьми трубку!

Пожалуйста, возьми, я не хочу раздеваться дальше!

Я не хочу видеть, как этот человек смотрит на меня!

Пожалуйста, Антон, ты же мой брат, братик…

Ответь!

Я не хочу знать, что будет, если...

Сброс.

Я едва не взвыла!

Антон, братик, за что?!

Помнишь, как я прикрывала твои проделки, чтобы отец снова не задал тебе трепку?

А как клеила пластырь на твои разбитые коленки, потому что ты всегда несешься вперед и не смотришь под ноги.