Книга Танец против цепей, страница 32 – Алиша Михайлова, Алёна Орион

Расстояние между ними сократилось вдвое. Она видела каждую пору на его лице, капельку пота на виске, холодную решимость в глазах. Он не верил, что она способна на большее. Он думал, что первый удар был случайностью, истерикой. Он все еще пытался ею управлять.

И это осознание — что он не видит в ней угрозы, а видит лишь непослушную вещь, стало последней каплей.

Из самой глубины ее существа, из разорванной в клочья души, вырвался звук, не похожий на человеческий. Что-то среднее между рыком и стоном. И прежде чем он успел среагировать, она не отшатнулась, а, наоборот, рванулась навстречу.

Не для того, чтобы ударить. Чтобы испугать.

Она дико, с размаху, ударила клинком по спинке стула, стоявшего рядом с ними. Громкий, сухой щелчок — и на темном дереве осталась глубокая белая зазубрина.

— Я СКАЗАЛА НЕ ПОДХОДИТЬ! — ее голос сорвался в оглушительный визг, в котором была и ярость, и паника, и отчаянная мольба, — СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ Я ПОПАДУ В ТЕБЯ! КЛЯНУСЬ!

Она замерла, тяжело дыша, с расширенными от ужаса зрачками, целившись окровавленным лезвием прямо в него.

И это наконец сработало.

Михаил застыл на месте. Маска спала. В его глазах мелькнуло нечто новое — не страх даже, а холодная, трезвая переоценка обстановки. Он увидел не истеричку, а загнанное в угол существо, способное на все. Его взгляд упал на свежую зарубку на стуле, потом на ее белое, искаженное гримасой лицо.

Несколько секунд в комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь ее прерывистыми всхлипами.

Затем он коротко, почти по-деловому, кивнул, не сводя с нее холодных глаз.

— Хорошо, — произнес он тихо, но так твердо, что каждое слово врезалось в память, как клеймо, — Я выйду. Но это, Ольга, не конец. Ты ведь понимаешь?

Он развернулся и ушёл. Хлопок двери прозвучал не как звук, а как физический удар в самое сердце. Дом содрогнулся до основания, и ей почудилось, что содрогается не штукатурка, а та реальность, в которой она существовала все эти годы. Со стены сорвалась и рухнула на пол их свадебная фотография: стекло лопнуло с тоскливым хрустом, и паутина трещин навсегда исказила ее счастливую, наивную улыбку, обращенную к нему.

“Какая же она была дура, — пронеслось обжигающей искрой в мозгу, — Дура, верящая в сказку.”

Тишина, что накрыла ее следом, была живой, враждебной. Не отсутствие звука, а его противоположность — оглушающий, давящий гул в ушах, густой, как вата, и звенящий, как натянутая струна. Ольга осталась стоять посреди комнаты, едва удерживаясь на ногах, как марионетка с обрезанными нитями. Она не двигалась, лишь сильнее, до побеления костяшек, сжимала в руках нож, который отчаянно дрожал.

Он ушёл.

Осознание пришло медленно, пробиваясь сквозь туман шока, словно первый луч сквозь грозовую тучу: она… она заставила его уйти. Не мольбами, не слезами, а сталью и яростью. В этой мысли не было торжества. Была леденящая пустота. Пустота на том месте, где раньше жил страх перед ним. Его не стало, и оказалось, что за ним — ничего. Ничего, кроме выжженной души.

Пальцы наконец разжались, онемевшие и чужие. Нож с оглушительным лязгом упал на кафель. В тот же миг ее колени подкосились, и она безвольно, рухнула на холодный пол, судорожно обхватив себя за плечи. Разорванная блузка сползла, обнажив синяки на запястьях и тёмный, отчётливый след от укуса на шее. Она смотрела на свои трясущиеся руки, будто видя их впервые. Руки, которые только что держали нож. Руки, которые могли убить.