Книга Цветы барбариса, страница 92 – Стелла Майорова

День седьмой

Я смотался в Тверь, к ее подружке. Это была моя последняя надежда.

Стоял в дверях, как попрошайка. Обувь была измазана солью и грязью, в висках стучало.

— Ты знаешь, где она? — голос сорвался, будто я по раме ключом скрежетнул.

Девчонка в смешных очках посмотрела с жалостью. Она поняла все сразу. Замялась, припала плечом к дверному косяку.

— Я думала, она с тобой укатила. Не звонила больше, — она помолчала немного. Расстроилась, видно было. — Зайди, я отдам твои вещи, раз пришел, — ее глаза немного потеплели. Наверное, выглядел я жалко и отчаянно.

Я как дикарь хищно осмотрелся в поисках следов ее присутствия. Не знаю, что хотел найти. Что-то про нее.

— Это ж твое вроде? — сложила на диван стопку моих шмоток. — Сейчас пакет принесу, — она вышла за дверь. Я не видел: уперся шальным взглядом в резинку для волос, что выпала из свитера. Дернулся в рывке, схватил ее из-под стула, прижал к лицу. Ей пахнет. Твою мать.

Я подыхал.

Всунул в карман перед тем, как девчонка вернулась.

Провела меня до двери.

— Слушай, — она заставила меня обернуться. Встала и ковыряла ногтем облупившуюся краску на двери ванной, пока я натягивал ботинки. — Варя, она… хорошая. С виду такая дерзкая, а так… ранимая, — она лепетала себе под нос. Я смотрел на ее вязанные цветные носки, в которых смущенно шевелились пальцы. — И ты что-то да значишь для нее. Она тут без тебя… загибалась, — подняла глаза и шмыгнула носом. Хорошая девчонка. — Ты ей… нужен. Пожалуйста, только не обижай ее. Пожалей ее, если вдруг решишь сделать больно…

У меня глотка слиплась. Так паршиво стало. В своей голове я видел белую Варю в багровой луже на своем кафеле. А потом вспомнил, как смотрел ей в глаза в больнице, когда она вычеркнула меня. Вот бы все рассказать как на духу, чтобы девчонка обматерила меня хорошенько, а лучше отлупила этими дурацкими носками. Но я только ссыкливо опустил лицо.

— Не пожалел, значит, — голос ее стал горьким и сиплым. — Тогда не ищи ее. Ты больше никогда ее не увидишь.

Я вскинул глаза, чувствуя мурашки, царапающие шею сзади, а девчонка только молча открыла мне дверь, чтобы проваливал.

День десятый

Работать не мог. Ни хера не мог. Стоял над движком и тупо таращился, будто впервые в жизни видел карбюратор. Пальцы забыли, как держать ключ.

Я был уже не человек с тех пор, как она сказала, что я ей не нужен. Обломок. Обгорелый. Прокопченный.

Подыхал. От бессилия. От тоски, мать ее.

И каждый день без нее мне медленно наждачкой отесывал сердце.

Кровь. Мясо. И пусто. Пусто, сука.

И я точно знал: мне пиздец.

День четырнадцатый.

Бар внизу. Я надрался в пятницу знатно. Дешевое бухло. Вонючее, горькое, как яд.

Кто-то криво глянул. Что-то рявкнул.

Я сорвался, врезал, получил в ответ. Все по классике.

Мы катались по грязному липкому полу, как бешеные псы, пока нас не вышвырнули на улицу.

Я сидел с разбитым носом на тротуаре, харкая кровью и не чувствуя боли. И ржал, как заведенный.

В ту ночь блевал страшно. Дешевой водярой и кровью. В тот самый таз, в котором стирал ее вещи.

День семнадцатый.

Город стал капканом.

Брел по улицам.

Толпа, шум, лица. Я привычно ловил силуэты.

Вдруг показалось, она. Светлые пряди. Знакомый изгиб спины. Высокие шпильки сапог…

Рывок к плечу: чужая.

Каждый раз сердце падало в желудок, как железное грузило.