Книга Цветы барбариса, страница 93 – Стелла Майорова

Я искал ее голос во дворах. Я ловил ее отражение в витринах.

Мне казалось, она за спиной. Оборачивался — и снова никого.

Я сходил с ума.

Ее словно и не было никогда. Как будто Варя — галлюцинация.

Светлая, злая, теплая, настоящая.

День двадцать первый

Домой вернулся с бокса уже заполночь. Поплелся в кухню и тупо встал у окна. На подоконнике желтел барбарис. Я перебирал пальцами листья. Бессознательно. На автомате.

На крючке висела ее кружка. Я смотрел. Потом потянулся. И вдруг сорвал и швырнул в стену.

Белая керамика взорвалась о кафель, хрупкий кусок памяти. Осколки разлетелись, но легче не стало.

День тридцатый

А потом…

Потом началась какая-то херь. Мозг сдался, принял, что ее больше нет.

И только тело по-прежнему тянулось за ней, как раненый пес, который все равно идет по следу хозяина, волоча разбитые лапы.

Иногда я ловил себя на том, что обнюхивал воздух — искал ее запах.

Она вынула мое сердце, сунула в карман и ушла, прихватив с собой.

А я все искал ее запах в промерзшем воздухе января.

Варя

Ресторан был сдержанно дорогим. Пожалуй, такие заведения называют элегантными. Не кричащий, а вылизанный. Безупречный и бездушный. Для наших свиданий он выбирал хорошие места. И непременно подальше от центра.

Мягкий свет рассеивался по стенам, как белое вино, золотистый, тусклый, согревающий только на вид.

Скатерти белоснежные, как перевязанные простыни. Сложенные салфетки, оригами из безразличия. На столе крошечная ваза с живой белой розой.

За окнами медленно падал снег. Густой, как будто кто-то наверху просеял сахарную пудру из дуршлага. Все вокруг было присыпано: улицы, машины, лица прохожих.

Я смотрела, как снежинки оседают на стекле, и думала: вот бы раствориться.

Раствориться, как они.

Тихо, без следа.

Я слушала, как в соседнем зале кто-то смеется, громко, счастливым ртом.

И вспоминала его смех. Хоть и запрещала себе.

Каждый раз, как только он пробегал по воображению, следом по позвоночнику пробегала дрожь. И я прикусывала губу. Порой до крови. Чтобы отвлечься.

Чтобы не вспомнить вдруг что-то слишком болючее о нем.

Чтобы не завопить как зверь прямо здесь, при свечах, под сдержанный звон дорогих хрустальных бокалов.

Макс говорил, а я смотрела на его тонкие губы — чужие. На его скрещенные ухоженные пальцы — не те. В спокойные глаза, в которых меня не было.

Вино в бокале было теплым. Юбка жала в талии. Запястья щипали от браслетов. На щеках пекло от тонального крема, а сердце билось лениво, незаметно. Оно сидело тихо-тихо, как кот под кроватью, когда гроза. Не высовывалось неделями.

Макс что-то рассказывал. О переговорах. О каком-то слиянии. О корпоративных новостях, которые касаются его и никак меня.

Я сидела напротив, уперев локти в стол и опустив подбородок на переплетенные пальцы, и делала вид, что слушаю. Кивала. Иногда поддакивала. Я стала до странного равнодушной ко всему вокруг.

Водила скучающим взглядом по залу, как по чужому дому, в который попала случайно.

И вдруг...

Застыла.

На улице за стеклом — он.

Рома…

Сперва подумала, что снова разыгралась моя больная фантазия.

Стоял, как призрак. Как наваждение. Как родной человек, который умер, а ты все равно видишь его повсюду.

Я не дышала больше.