Книга Училка для бандита, страница 16 – Мила Дали

Я встаю, подхожу к ней. Она сидит и не шевелится, испуганная птичка. Наклоняюсь, беру ее руку. Ее пальцы холодные. Подношу их к губам и легко, почти невесомо, целую тыльную сторону. Кожа у нее нежная, как лепесток розы. И пахнет… ею.

— Это… это вам спасибо, Дамир. За все, — шепчет Аня, и слеза все-таки скатывается по ее щеке.

Я не выдерживаю. Провожу пальцем по мокрой щеке, стирая слезу. Потом моя рука сама собой ложится ей на затылок, пальцы зарываются в мягкие, шелковистые волосы. Притягиваю училку к себе. Медленно, давая ей возможность отстраниться, если она захочет. Но она не отстраняется. Только замирает и перестает дышать.

И я целую ее.

Сначала осторожно, пробуя ее губы — мягкие, чуть соленые от слез. Потом — глубже, настойчивее, вкладывая в поцелуй все, что накопилось во мне за эти недели. Голод. Жажду. Нежность, о существовании которой я и сам не подозревал. И какую-то отчаянную, почти болезненную потребность в ней — Аньке.

Она отвечает. Неумело, робко, но отвечает. Ее руки ложатся мне на плечи, потом обвивают мою шею. Она прижимается ко мне всем телом, и я чувствую, как колотится ее сердце, как дрожит тело.

Пространство сужается до этой маленькой комнаты, до ее губ, до ее запаха, до этого сумасшедшего запретного поцелуя.

Я забываю обо всем — о тюрьме, о комиссии, о своем прошлом, о своем будущем. Есть только она. Только сейчас.

Отрываюсь от ее губ, когда воздуха уже не хватает. Мы оба тяжело дышим. Она смотрит на меня широко раскрытыми испуганными, но в то же время сияющими глазами. Ее губы припухли, покраснели. Она невероятно красива в этот момент.

— Дамир… — снова шепчет училка, и в ее голосе — целая гамма чувств: страх, смятение, удивление. И… желание?

Я всегда жил по кодексу. Простому и понятному, как удар кастета. Мой мир — это грязь, кровь и предательство. Здесь нет места чистоте, нет места свету. Это закон выживания. И я, Цербер, стою на страже ворот этого ада, потому что я и есть его порождение.

Когда появилась она, Аня, первая моя мысль, мой инстинкт был — оттолкнуть. Спрятать. Вышвырнуть ее обратно в ее нормальный правильный мир, пока мой не затянул девчонку, не измазал своей сажей. Я был в этом уверен. И повторял это себе как мантру каждую ночь в этой камере: «Отпусти ее. Это единственное правильное, что ты можешь для нее сделать». Благородство ублюдка, не иначе. Я верил в этот принцип. Был ему верен.

Но потом начались эти… уроки.

Я думал, что мой мир — это четыре бетонные стены и звон стали. Но как же я ошибался. Все это время она не входила в мой мир. Она приносила свой. Прямо сюда… в мою клетку.

Каждый день Аня приходила и сантиметр за сантиметром отвоевывала территорию у моей тьмы. Ее голос вытеснял из головы эхо выстрелов. Запах ее волос перебивал въевшийся запах тюремной баланды.

Она смотрит на меня не как на зверя, не как на Цербера. Она смотрит на человека. И этот взгляд… он оказался страшнее любого ножа под ребрами. Он разоружает.

Принципы? К черту принципы. Они работают, пока на кону не стоит твоя душа. А моя душа сейчас стоит напротив.

— Я не смогу тебя отпустить, Аня, — говорю хрипло, глядя ей прямо в глаза. — Никогда. Слышишь? Никогда.

И я знаю, что это не просто слова. Это обещание. Которое Цербер намерен сдержать. Даже если для этого придется перевернуть мир.