Книга Любовь, рожденная в аду, страница 39 – Светлана Тимина

Он коснулся ее пальцами, провел по щеке, по шее, остановившись на груди. Кей вел себя, как будто проверял покупку — без тепла, без вожделения. Хозяин. Владелец.

Грубые пальцы надавили, оставляя красные следы на коже. Осязание, лишённое желания — только контроль. Подчинение.

Слёзы побежали по ее щекам. Никто и никогда не смел так с ней обходиться ранее. Девушка глотала слезы, понимая, что это еще не падение. Кто-то другой на ее месте уже бы рыдала и билась в истерике, а с большей вероятностью, валялась бы в ногах у самого опасного мужчины Сицилии. Понимала, что держится почти достойно согласно ситуации, но щеки пылали от унижения так, что, казалось, испаряли слезы в ту же секунду.

Вопрос «За что», дрожащий внутри, молодая Санторелли сразу погасила. В ее мире не задают таких вопросов самим себе. Справедливость тоже не правит их миром за редкими исключениями.

Да и Кей Кастелло вряд ли бы ей ответил.

А руки похитителя между тем не знали жалости. Он изучал её, как вещь, купленную на торгах. Не медленно, не с осторожностью — с безразличной жесткостью. Руки скользили по её телу, как будто он искал слабые места. И находил.

Каждое прикосновение обжигало. Слишком грубо. Слишком резко.

Она не сжималась — уже не могла. Тело будто застыло между страхом и невозможностью сопротивляться. Она дрожала, зубы едва не стучали, но старалась не издать ни звука. Даже дыхание давалось с трудом — неровное, сбивчивое.

В горле стоял ком, слезы лились, и вдвойне унизительно было то, что Кастелло иногда собирал их пальцами.

Не выдержав, когда рука Кея скользнула ниже вдоль ее живота, Джулия всхлипнула.

Мужчина кивнул. Как палач, довольный, что верёвка затянулась.

— Вот и хорошо, — тихо сказал он. — Так и должно быть.

Слова били, как плеть. Она хотела отвернуться. Закрыться. Исчезнуть. Но он держал её крепко.

Теперь он был её стеной. И её клеткой.

Я не хочу, чтобы он видел мою слабость.

Я не его. Не вещь. Не кукла в его руках.

Но каждое прикосновение будто кричало об обратном. Он не спрашивал. Не сомневался. Не медлил.

Он знал, что может — и делал.

Как будто её границы никогда не существовали.

Как будто сопротивление — это просто забава для него. Временное неудобство.

Я не закричу. Не стану умолять. Даже если он сорвёт с меня кожу — не дам ему этого.

Она чувствовала, как горит кожа в тех местах, где он держал слишком крепко. Как будто под пальцами оставались следы — не синяки, нет — клеймо.

Тепло её тела больше не принадлежало ей. Ни боль, ни дрожь, ни даже страх — всё теперь подчинено его дыханию, его жестам, его решению.

Я, возможно, сама спровоцировала его, когда унизила при всех. Но я не выбирала — быть уничтоженной.

В зале, обвитом тёмным деревом и золотой патиной власти, за массивным столом собрались главы трёх кланов.

Воздух был густ от сигарного дыма, звона бокалов с бренди и тяжёлых взглядов, от которых обычный человек сломался бы за секунду. Но не Валентина Санторелли. Она сидела во главе стола, прямая, как сталь, с лицом, которое не выдавало ни страха, ни отчаяния — только ледяное спокойствие.

— Моя дочь, Джулия исчезла, — её голос был тихим, но каждая буква звенела как приговор. — Я хочу видеть её найденной. Любой ценой. Мы верой и правдой, соединенные клятвой, идем рука об руку со времен наших предков. Я заявляю право помощи.