Книга Измена. На бис!, страница 64 – Ася Вернадская

— Пап, перестань. Ты просто хотел, чтобы у нас была счастливая семья.

— Но я знаю, Ада, ты со всем справишься.

— Откуда?

— Оттуда. — Он усмехается. — Я твой отец. Я всё про тебя знаю.

Улыбаюсь в темноте.

— Я люблю тебя, пап.

— И я тебя, дочка.

Закрываю глаза. Слушаю его дыхание. За окном снег всё так же стучит в стекло, где-то далеко шуршат шины по мокрому асфальту. А здесь — тихо. Спокойно. Я дома. И время идёт. И жизнь, кажется, действительно продолжается.

— Спи, — шепчет он. — Завтра новый день.

— Спокойной ночи, пап.

— Спокойной ночи.

Проваливаюсь в тяжёлый, глубокий сон без сноведений. Впервые за долгое время мне спокойно. И я точно знаю: что бы ещё ни случилось завтра — я справлюсь.

Следующие четыре дня проходят как в тумане.

Я встаю рано, варю папе бульон, проверяю давление, меняю воду в графине. Он практически всё время спит. Врачи сказали, так и надо, организм восстанавливается. Когда просыпается, мы разговариваем. Обо всём подряд. О том, как надоела эта зима. О том, что весной надо перекрыть крышу. О том, что я в детстве боялась грозы и прибегала к ним в кровать.

— Ты тогда маленькая была, — улыбается папа. — Залезешь между нами и сразу засыпаешь. А мы с мамой лежим и боялись дышать, чтобы не разбудить.

— Я помню, — киваю.

Молчим. Хорошее молчание. Доброе. Каждый вспоминает тёплые моменты из прошлого.

Вечером, когда папа засыпает, я сижу на кухне и думаю о маме. Что бы она сказала, увидев всё это? Она всегда была мудрее меня. Терпеливее. Однажды я спросила: «Мам, а ты никогда не хотела всё бросить? Уйти? Начать заново?» Она засмеялась: «Каждый день. Но потом смотрю на твоего отца и понимаю: никуда я от него не денусь».

Я тогда не поняла. Теперь кажется, начинаю понимать.

Каждый день у меня репетиции.

Мария Витальевна встречает меня тяжёлым взглядом, но молчит. Я танцую через силу, через боль, через не могу. Пуанты будто чужие. Нога не слушается в арабеске, корпус заваливается. Костя ловит меня в поддержках раньше, чем я успеваю потерять равновесие. Я чувствую его руки, слышу, как он шепчет: «Давай, Ада, ещё немного». А хочется просто лечь на пол и не вставать. Мой партнёр поддерживает и подбадривает, как может, но я вижу в его глазах жалость. Ненавижу жалость.

Милана тоже на месте. Не упускает момента сказать мне что-нибудь язвительное.

— Соколова, ты в зеркало на себя давно смотрела? — шипит она, проходя мимо. — На сцену страшно выпускать.

Я не обращаю внимания. Нет сил.

— Ты как вообще? — спрашивает Костя в перерыве. — Держишься?

— Держусь. Папе лучше.

— А сама?

— А что я? — пожимаю плечами. — Живу.

Он смотрит сомневаясь, но не лезет. За это я ему благодарна.

Как только репетиция заканчивается, я пулей лечу к отцу.

Дома папа просыпается, я кормлю его ужином, даю таблетки по назначению. Потом мою посуду. Телефон оживает.

Сообщение от Кати: «Ты как? Я волнуюсь. Если надо — приеду».

Я: «Всё нормально. Правда. Папа идёт на поправку. Я на репетиции езжу».

Катя: «А Арсений? Лика?»

Я: «Молчат. И слава богу».

Катя: «Ты это… не замыкайся. Если что, я рядом».

Я: «Знаю. Спасибо».

Смотрю на экран. Тёплые слова. Надо будет позвонить ей завтра.

В субботу выхожу во двор подышать воздухом. Одна из немногих суббот, когда нет спектаклей. У меня полноценный выходной. Снег всё идёт. Крупные хлопья, медленные, летят как в замедленной съёмке. Сажусь на крыльцо, смотрю, как они падают на землю, на деревья, на мои ресницы.