Книга Измена. На бис!, страница 61 – Ася Вернадская

Она встаёт, целует меня в лоб. Уходит.

Я остаюсь один. Смотрю в потолок. Думаю о том, как странно устроена жизнь. Боялся для дочери одиночества — а она оказалась сильнее, чем я думал. Сильнее, чем я сам.

Дай Бог, чтобы у неё всё получилось. Дай Бог.

В комнате отца слышу возню.

— Подожди. Пойду проверю папу. А когда вернусь — ты труп.

Спустя несколько минут, после тяжёлого разговора с отцом, я возвращаюсь на кухню.

В голове его слова. Что я имею право на своё счастье. Что он боялся за меня. Что одиночество — не самое страшное. Я ждала этих слов так долго. А теперь они греют, дают силы. Странное, непривычное чувство, будто внутри зажгли лампу, которую всю жизнь держали выключенной.

Лика сжалась в комок, обхватила себя руками, будто пытается защититься. Кофта на плече сползла, видна острая ключица. Волосы растрепаны, прилипли к мокрым щекам. Услышав шаги, поднимает голову. Глаза красные, нос распух. Смотрит на меня так, будто я сейчас ударю. И ведь недалеко от правды. Внутри всё кипит, кулаки чешутся, хочется крушить, бить, ломать. Но я держусь. Пока держусь.

— Ада, я… — начинает.

— Ты. — Я останавливаюсь напротив. Смотрю сверху вниз. — Ты же знаешь, что папа мог умереть?

— Знаю. — Голос тихий, почти беззвучный. Она не поднимает глаз.

— Знаешь? — Во мне закипает. Жар поднимается откуда-то из живота, заливает грудь, горло, готов выплеснуться наружу. — Так какого чёрта ты ему это рассказала?

— Ада, я не хотела…

— Не хотела? — Я чувствую, как голос срывается в крик. — Ты не хотела? А чего ты хотела, Лика? Просто трахаться с моим мужем и чтобы никто не узнал?

Она молчит. Смотрит на стол, в чашку, на стену. Куда угодно, только не на меня.

— Я спрашиваю! — Я стучу кулаком по столешнице. Чашки подпрыгивают, одна падает, разбивается. Мелкие осколки разлетаются по полу. Лика вздрагивает, вжимается в стул. Смотрит на осколки, и мне кажется, она видит в них себя. Тоже разбитая. — Чего ты хотела?!

— Я не знаю, — шепчет. — Я не думала…

Слова падают, как та чашка на пол. Разбиваются и остаются лежать. Я смотрю на неё и пытаюсь понять: она правда не понимает, что натворила? Или просто притворяется?

— Не думала! — Я смеюсь. Нервно, истерично. — Это я уже слышала. От всех вас. Никто не думает, все просто живут, трахаются, разрушают чужие жизни, а потом удивляются, что кому-то больно.

— Ада, пожалуйста…

— Что пожалуйста? — Наклоняюсь к ней, почти вплотную. Вижу каждую слезинку, каждый волосок, каждую пору на её лице. — Чтобы я тебя пожалела? Простила? Сказала, что всё хорошо?

— Я не знаю, — плачет она. Слёзы текут ручьём, размазывают тушь, нос распух окончательно. — Я просто не знаю.

— А я знаю? — Выпрямляюсь. Хожу по кухне взад-вперёд, как зверь в клетке. Шаг туда, шаг обратно, руки дрожат, сердце колотится. — Ты думаешь, у меня есть ответы? Думаешь, я знаю, как жить дальше, когда мой муж трахал мою мачеху, а она теперь носит от него ребёнка? Или от моего отца — мы же не знаем, да?

— Ада, перестань…

— Не перестану! — Ору. Голос срывается, но мне плевать. — Ты будешь слушать! Ты будешь слушать всё, что я скажу, потому что я имею право! Я имею право кричать! Я имею право ненавидеть тебя! Я имею право…

Осекаюсь.

Лика смотрит не на меня. Взгляд у неё застывший, испуганный, направленный куда-то мне за спину. Лицо побелело ещё сильнее, губы дрожат.