Книга Саломея, страница 127 – Елена Ермолович

— Что за мизансцена, Пушнин?

— Алексис делал мне предложение, — хохотнул фон Мекк, — от которого я не смог отказаться. Где у тебя перо и бумага, Николас?

Аксёль встал с колен, отряхнулся и поймал ледяной, ненавидящий взгляд Хрущова. Асессор почтительно подал фон Мекку чернила и бумагу. Тот быстро что-то черкнул на листе.

— У меня записка для тебя, Николас. От его светлости господина фон Бирона, — фон Мекк свернул записку и запечатал её своим перстнем. — Через час такой же приказ получишь от начальника своего Андрея Ивановича.

Хрущов с почтением принял записку, мазнув Аксёля ледяным взглядом. Разломил мягкую ещё печать, прочёл, удивлённо поднял брови. Фон Мекк натянул на руки кофейного цвета перчатки. На манжеты его было жалко смотреть.

— Ступай, Пушнин, — брезгливо проговорил асессор, — девку пока не пытай, я по ней передам тебе меморию. И помощника своего пришли к нам, Тороватого.

— Так он суставы с мясом рвёт, — удивился Аксёль.

— А грамотный кат у нас уже был, да только много забрал на себя, — медовым голосом отвечал Хрущов. — Ступай, Пушнин, не задерживайся.

— Дозвольте, донос захвачу.

Аксёль схватил со стола донос и был таков.

— Видишь, принёс в целости, — отдал Аксёль донос уже отчаявшемуся было Кошкину.

— Долго же ты ходил, — отвечал недовольно Кошкин. — Баба вон сомлела, лежит.

В углу на лавке печальный солдат брызгал водою на бесчувственную Катерину Андреевну и вяло шлёпал ее по щекам.

— Начальство я в коридоре повстречал, — со значением проговорил Аксёль, — вот и припоздал маленечко. Девку лупить пока не велено, через час будет по ней мемория.

— А нам что делать? — удивился Кошкин.

— Хочешь, в карты сыграем? — предложил Аксёль.

— А девку куда?

— Пусть посидит, посмотрит на нас, — зло бросил Аксёль. — Подумает, перед кем можно рогатку свою раздвигать, а перед кем и не стоит. А ты, служивый, не хочешь ли в карты сыграть?

Солдат усадил кое-как на стул приоткрывшую глаза Катерину и коршуном устремился к столу.

— А во что играем, хлопцы? И какие ставочки?

Через час заглянул довольный, как змей, помощник экзекутора Тороватый.

— У меня мемория для вас, по шпионке цесарской. О, вы играете!

— И ты садись, — пригласил Кошкин.

— Боюсь, фортуна мне сегодня уже улыбнулась… — Тороватый взглянул на Аксёля и угрызся совестью. — Прости, Аксёль, что подсидел тебя. Прежде фон Мекк только твой был…

— Да я не в обиде, — Аксёль взял меморию, раскрыл её и прочёл, — что ж, милость светлейшая герцогская безгранична, милосердие безмерно, и каждому по делам его. Подержи, Тороватый, клиентку. Я дело сделаю, и мы сядем, доиграем.

Когда сменился караул, история уже завершилась.

Милосердная высокая особа покинула крепость в закрытых чёрных санях, увозя в кофейного цвета когтях расписку на очередные отнятые авуары. Хрущов в своем кабинете шипел, как змея — от того, что дела почему-то стали делаться через его голову.

Аксёль с горькой своей добычей спустился в караулку. Освобожденную девку по личному приказу папа нуар отдали Аксёлю в руки. Правда, девка та была теперь без языка и, кажется, не очень годилась уже Прокопову в невесты. Аксёль усадил её на лавку, закутав в тулуп. Гвардейцы молча таращились на кровавые повязки, но ни слова не говорили. Как-никак — это ведь крепость, не кот начхал. Счастливый жених ещё спал, на лавке, под шинелью, подтянув к животу ноги.