Книга Саломея, страница 174 – Елена Ермолович

— Что, спишь?

— Дремлю, — отозвался Прокопов, — хоть часок ещё, да мой. От тёплой жены оторвали…

— Ты счастлив? Помнишь, говорили мы про герцога Эрнеста. Вот он, весь твой.

В карету ввалились доктор Ван Геделе и Хрущов, кучер хлестнул лошадей, сани помчались. Прокопов надвинул шапку на глаза и захрапел. Яков и Аксёль переглядывались, Хрущов придвинулся к Аксёлю и проговорил тихо, но внушительно:

— Инструктирую тебя, пока мы едем. Следов оставляй поменее и проследи, чтобы он на дыбе не сдох. То, чем славен Тороватый, все эти вывихи и торчащие кости, здесь недопустимы. После казни герцогские родственники могут потребовать выдачу тела — и не курляндские родственники, а этот чокнутый французский дед. Понимаешь, сколько вони будет, если найдут следы пыток. Но и фельдмаршала не надо разочаровывать, сегодня он наш хозяин.

— И крутись, как хочешь, — вздохнул Аксёль. — И много их там таких, нежных французских родственников?

— Всего один, — утешил Хрущов, — остальных распихали по камерам до утра, никто их не трогает. Герцогский брат, три прихвостня и мальчишка-герцог, маленький дюк. Старший сын, конечно, не младший, — пояснил Хрущов, когда Аксёль округлил глаза. — До них и пальцем не велено докасаться. Так что выдохни маленько.

Карета встала у переправы. Прокопов пробудился и побежал искать лодку. Яков и Аксёль вышли под снег. Хрущов остался в карете.

— Я думаю сделать новую ставку — на то, кто как держится на допросе. Шкала мужества от одного до десяти, — предложил Аксёль. — Я бы поставил на то, что у герцога будет два из десяти, и при виде дыбы он повалится нам в ноги.

Яков раскрыл табакерку — половину табака тут же унесло ветром, в остатки насыпался снег.

— Я бы сказал — семь или восемь. Ты забыл про его восточно-прусское прошлое.

Вернулся Прокопов.

— Лодка только что уплыла с герцогом. Вон их возок под снегом, — указал он на неясно видимый сугроб. — Через полчаса сгрузят арестанта и вернутся за нами.

— Нехорошо, мы должны были прибыть первыми!..

Хрущов высунулся из кареты, как кукушка из часов, и тут же скрылся.

— У арестованного от страха отнялись ноги, его несли в лодку на руках, как куколку, — с удовольствием рассказал Прокопов. — Жаль, я не видел!..

— Два из десяти, — напомнил Аксёль.

— Опять вы за своё, — усмехнулся Прокопов. — Только у вас не будет два. При аресте герцог бился с гвардейцами, так что кровью забрызгало всю спальню. Рубашка на нём лопнула, и беднягу несли в карету буквально с голой жопой, завернули в шубу, чтоб чего не приморозить, и тащили, как куль с мукой. Сапоги для него пришлось снять с гвардейца, вон он сидит в возке, ждёт свои сапоги назад.

— Семь или восемь, — со значением повторил Яков.

— А что такое один по вашей системе? — раздался из кареты звонкий хрущовский голос.

— Это если он обделается, — предположил Аксёль. — А вы бы сколько дали герцогу, ваше благородие?

— Я плохо его знаю… — Дверца кареты приоткрылась. — Но у нас его сын. Если без сына, дал бы семь или восемь, как доктор Леталь. А так — только пять.

Вдали раздался плеск, причалила лодка. Из лодки выбрался на обледеневшую пристань счастливый Сумасвод с подбитым глазом, проорал своему товарищу в возке:

— Плакали сапоги твои, Куницын, арестованный в них в камеру ушёл!