Книга Ртуть и золото, страница 132 – Елена Ермолович

— Мой брат. – Левенвольд вошел в комнату, и Яков невольно обратил внимание – как держит он спину, словно ангел, которому только что срезали крылья. – И ты, и ребенок – для него досадная помеха. Ребенок может пошатнуть его положение первого галанта. А я сейчас – всего лишь его наемный убийца, и весьма бездарный, стоит сказать. Уходите же, Яси. А я останусь здесь – и расплачусь сполна за свою бездарность.

— Ваш брат вернулся? – удивился Яков.

— Helas… И он успел поймать нас до отъезда – а я не хозяин себе, он мой хозяин. Но я хозяин пока что собственному слову, так что иди, иди уже – черт бы тебя брал! Только – еще одно… – Левенвольд склонился над люльками, поморщившись от этого своего движения: – Которая из них?

Лупа глянула на него, кокетливо, исподлобья, из-под ресниц:

— Ваша – вот, – и пальчиком указала.

Левенвольд взял ребенка – из другой люльки, прижал к груди, совершенно неправильно и неумело, и заглянул под покрывальце:

— Вот и он, превосходный римский нос! Смотри, не заморозь его, Яси.

У Лупы сделалось лицо – злое и какое-то перевернутое, Яков же смотрел на гофмаршала, стоявшего с ребенком на руках, – с жалостью. Что предстояло ему потом, через час, в этом доме с четырьмя трупами? Какую цену придется платить ему – за свою беспечность, за верность дворянскому слову, за свою неуместную привязанность?

— Там, за сараями, за деревней, ждут тебя провожатые, – посулил безразличный Десэ. – Поторопись, как бы не заждались. Рене, верни им младенца – пусть уже уходят.

Левенвольд положил ребенка – обратно в люльку, и видно было, что каждый жест причиняет ему боль, и одна лишь многолетняя привычка, дрессировка позволяет хоть как-то держать лицо. Кто зашьет ему эти раны, и следующие, и следующие за следующими… Увы, доля такого ангела – поистине незавидная доля…

— Может, оставить вам мой лауданум? – предложил Левенвольду доктор, и тот рассмеялся, несколько истерически:

— А оставляй! – и глаза у него сделались совсем уж пропащие, последние, как у хворой собаки.

И жаль его – и ничего не поделаешь… «Мавра! – позвал про себя, в голове своей, Яков. – Ты что-нибудь с этим – можешь?» Доктор раскрыл саквояж и на ощупь искал лауданум, и рука его уже вынырнула из недр с бутылью, когда Левенвольд за его спиной воскликнул, неожиданно весело:

— О, банши! – и прибавил остзейское простецкое: – U-la-la…

Посреди избы появилась ведьма – проявилась, как кровь из раны проступает на рубашке. Как встает из костра узкий язык черного пламени, увенчанный белым глазастым лицом. Десэ, сам веселый и спокойный, поддержал Лупу, у которой тут же закатились глаза, а Левенвольд весьма непочтительно, но восторженно обошел ведьму кругом:

— Ба-а-анши… У вас они тоже бывают?

Мавра не удостоила его вниманием – что с дурака возьмешь? – и указала Якову на что-то за его спиною:

— Вот, смотри. Можно – вот так…

Яков обернулся и посмотрел – сам он, Яков, лежал, собственной мертвой персоной, между столом и печкой, с черным лицом и бороздой от удавки – от уха до уха.

— Потрогай, коли хочешь, – предложила ведьма.

Яков не решился, но подошел и потрогал – пастор Десэ остался доволен:

— Публика аплодирует вам, маэстро. А остальные?

Тут же Лупа с визгом сорвалась с постели и повисла у Якова на шее. На кровати лежали три трупа – женский и два совсем крошечных, и у Якова не хватило храбрости вглядываться в их лица.