Книга Ртуть и золото, страница 134 – Елена Ермолович

— Вы давно уже там, ваше прекрасное сиятельство, – вкрадчиво прошептал Десэ, следуя верхом, в полукорпусе от полковника. Тот лишь прикусил губу, бросил на землю изорванный платок и пришпорил коня – столь жестоко, что тот взвился и понесся галопом. Вот догнал он своих гвардейцев, и вся кавалькада понеслась быстрее.

Десэ так направил коня, чтоб копыта его наверняка затоптали в грязи платок с монограммой – переплетенными «К» и «Г».

— Идиот, истерик! – пастор презрительно сплюнул сквозь зубы в грязь. Он оглянулся в последний раз на пожар, и показалось ему, что один из языков пламени – все-таки черный, узкий, и увенчан белым глазастым лицом. Пастор сморгнул – нет, примерещилось… Проворчал:

— Поэзия… – и стрелой полетел догонять своих.

— К огню близенько садитесь, с морозу-то, – радушно пригласил разбойничек, и Лупа с Яковом придвинулись к печке поближе. Люльки уже стояли подле печки, в самом тепле – у младенцев отняты были наконец-то их пустышки с водкой, и вовсю раздавался скрипучий капризный крик.

— Перехмур, – развеселился разбойник, склонясь над люльками, – трубы горят.

— Отворотись – я покормлю, – Лупа взяла на руки скрипящую Аню. – Не смотрите, мне стыдно.

— Так пойду, корму коням задам, – разбойничек пристроил на голову шапку. – Мотька вернется вот-вот, а скотина не кормлена.

Мотька был тот самый, кунцевский обходительный тать, что когда-то сопровождал Якова с Трисмегистом от станции до самой Москвы. Яков аж рот разинул, узрев за сараями знакомую щербатую физиономию. Оказалось, Кунцево от пропащей их деревеньки – в трех верстах, и вся округа пребывает давным-давно под Мотькиным высоким патронатом. Разбойники со всем почтением проводили гостей в лесную потайную избушку – по секретным тропам, среди бурелома и топких болот. Любезный атаман усадил добычу возле печки – и был таков, по лихим своим делам.

Яков смотрел, как волчица его кормит уже вторую девочку. Левенвольд, отдавая, назвал младенца Кетхен, и так и осталось при ней это имя – Катька. Так, наверное, назвала ее мать, прежде чем отдать навсегда, бог знает в чьи руки. Впрочем, она-то думала, что отдает – своему Гасси, человеку, которому верила она бесконечно.

Ударила дверь, явился Мотька – потопал, сбивая снег, красивыми армейскими сапогами, явно добытыми с гвардейца, и тут же стыдливо закрылся от Лупы ладошкой:

— Ой, срамота!

— Так выйдем в сени, – предложил ему доктор. – Чтоб не мешать.

— Пойдем, пошепчемся, – легко согласился Мотька.

В сенях Мотька просиял всей своей узкой землистой личностью и выкатил из рукава засохшую развеселую мандаринку – которую Яков отдал ему при встрече, как пароль:

— Знаешь, что это? Их едят!

— Ну съешь, попробуй. Я бы не советовал, – предостерег Яков.

— Признайся, чем таким ты Виконта пленил? – Мотька приобнял доктора за плечи и заглянул в глаза ему – крапчатыми серыми глазами. – За что он возлюбил тебя? Так, что нас отправил – тебя, фраера, спасать?

— Я Виконту его мечту подарил, – объяснил Яков загадочно, не очень рассчитывая, что Мотька поймет. Но тот все сразу понял:

— Так это ты клифт добыл?

И Яков тут же догадался, что слух о Виконтовой мечте давно бродил в преступном сообществе. Мотька теперь смотрел на него с уважением и восторгом, как на героя:

— Как же ты так исхитрился?