Книга Ртуть и золото, страница 40 – Елена Ермолович

Дядюшка приобнял Якова за плечи, словно показывая всем – вот он, мой протеже.

— Дядя, Петруша нас приревнует, – пообещал Яков, но Петруша лишь плечами пожал. Его мечта была не протекция, его мечта была – ничего не делать.

Государыня сделала первые несколько выстрелов – из новаторского многозарядного ружья системы Лоренцони, и льстивые аплодисменты рассказали миру о замечательной ее меткости.

— Кто там? – спросил Яков у тянувшего шею Петера, самому ему было не видно.

— Тур. И кабан, – отчитался Петер. – Два из трех – в цель.

Бюренша, конечно, не стала стрелять, только важно задирала нос.

— Ее не учили стрелять, она вроде Корфа нашего, из рыцарей, – пояснил всезнающий Петер. – У них, у орденских, баб строго держат.

Ландрат принял из рук адъютанта ружье, пробежался пальцами по куркам – почти с нежностью, и вдруг стремительным, птичьим движением на мгновение оглянулся туда, где Бидлоу обнимал своего протеже. И тут же отвернулся, как и не глядел, и вскинул ружье на плечо. Выстрелил – кажется, и не целясь вовсе.

— Кто там? – опять спросил Яков у зоркого Петера.

— Егерь… – сдавленно отозвался его наблюдатель. – В плечо…

— Вот и его маленький экзамен для тебя, – профессор снял руку с плеча Якова и оттолкнул его прочь – к выходу. – Ступай, Яси.

Придворные гроздьями висли с балкона – смотрели, жив ли раненый, фрау Бюрен держала в своих руках дрожащие руки ее величества и что-то ласково и успокаивающе шептала ей по-немецки, и лишь спокойный, хладный, как лед, ландрат повернул голову, коротко кивнул – именно Ван Геделе, бочком пробиравшемуся на выход, одному ему – мол, ступай, Яси… Вот и твой экзамен.

И лишь затем направился к хозяйке, отстраняя заполошную Бюреншу, и собою отгородил, закрыл царицу – для всех и ото всех, и платком стер ее слезы, и шепотом повелительно попросил – более не плакать о пустом.

Лазарет помещался в отдельной избушке, спрятанной в гуще леса, позади царского терема. Яков, видя, что у раненого прострелено – не плечо, как показалось ему издали, но грудина, там, где легкое, – указывал помощникам, как правильно нести больного, чтобы тот не захлебнулся кровью. Он, Ван Геделе, оказался единственным доктором среди лакеев и доезжачих, составлявших эту маленькую процессию, и оттого сделалось ему не по себе. Как будто кто-то нарочно запретил – и Петеру, и Бидлоу, и Лестоку – подходить к больному. «Неужели правда? – билась в голове у Якова, как молот, гулкая страшная мысль. – Неужели он устроил для меня подобный экзамен? И неужели ему такое – дозволено…»

Помощники доставили Якову его саквояж и по приказу его принесли бутыль с лауданумом. Хоть раненый и был изрядно пьян, прежде чем сделался подстрелен, вырезать пулю все же следовало при какой-никакой анестезии. Егерь хрипел и закатывал глаза, пока доктор рвал на нем облитую кровью рубашку, и желваки ходили на сером от щетины лице. «Ландрат меткий стрелок, – Яков взглянул на рану, на то, как вошла пуля. – Еще чуть-чуть, и убил бы. Но не убил. С такой раной можно выжить, но хороший шанс – и умереть. Все зависит лишь от ловкости хирурга…»

Яков изгнал из лазарета всех любопытных, оставив двоих самых трезвых егерей, с физиономиями, на которых лежал хоть легчайший отсвет интеллекта.

— Ты – держи подсвечник, но чтоб не капало на него, да и на меня, вот так, – велел он первому. И второму: – А ты будешь подавать мне то, что я велю. Я постараюсь так называть, чтоб ты понял. Ты же русский, да? – Яков машинально говорил по-русски, и тут с ужасом сообразил, что помощники его могут оказаться кем угодно, хоть татарами – кого только не привечали сейчас на царской службе. По счастью, детина согласно кивнул: