Онлайн книга «Ртуть и золото»
|
Яков аж подавился и незаметно выглянул меж перил – кто там такой? Из-за перил видны были ему только ноги в ботфортах, но ботфорты те были – ценою в годовое докторское жалованье. «Вдруг это сам ландрат? – подумал Яков. – Голос похож – столь же иерихонский, да не тот, не хватает победительной самоуверенности». — Может, я жалею, что отказался? – со смехом отозвался серебристо-грассирующий полушепот обер-гофмаршала. – От тебя, мой невероятный, невозможный, мой ужасный месье Эрик… Яков всполошился – что же там за месье Эрик, да еще и в таких ботфортах, и потянулся глянуть еще раз, уже – над перилами. И – увидел. Ничего любопытного не происходило, стояли двое друг напротив друга, среди трав и цветов, разговаривали, один играл тонким хлыстом. Нет, не ландрат. Половинка от римской геммы – обер-камергер фон Бюрен. Матово-смуглый, как испанец, черноглазый фон Бюрен, очень стройный господин в лиловом бархате, вороном дивном аллонже и драгоценных ботфортах. Бледный выморочный лиловый очень шел к его темной коже и к пронзительным зеркальным глазам, с чуть раскосым остзейским разрезом. — Напрасно ты жалеешь, – тихо-тихо и нежно-нежно говорил он, мучительно смущаясь, страдальчески сведя угольные брови, и гибким своим хлыстом нервически сбивал головки с весенних цветов. – Я здесь и уже никуда не денусь. Помнишь, как Габриэлю тогда пообещал – что в Москве снова свидимся… — Яси! – раздалось за кустами. Два нетрезвых веселых слона ломились сквозь чащу – поздравить выдержавшего экзамен студента. Яков не стал орать им в ответ – постеснялся высоких персон, да и пациента не захотел будить. Все равно рано или поздно родственнички его отыщут. Благородные господа обер-камергер и обер-гофмаршал переглянулись, с недоуменным презрением пожали плечами и неспешно удалились по тропинке, по которой, как видно, только что и пришли. Яков смотрел им вслед, угрызаемый жестокой змеей любопытства – что же это все-таки было? Фон Бюрен продолжал уничтожать своим хлыстиком весенние бутоны, а младший Левенвольд следовал за ним на небольшом расстоянии, ступая осторожно, чтоб не вляпаться туфельками в майскую глинистую лужу. Он переступил брезгливо через сонного весеннего ежика, отодвинул едва оперенные зеленью ветви и пропал за поворотом – вслед за своим стройным, растерянно-надменным, великолепным спутником. В конце-то концов, ничего непристойного они не сказали и не сделали, но Якова озадачила их беседа. У Петруши всегда в запасе имелось доброе, но ехидное слово – для утешения кузена. — Столь высокого рода господа, да еще и подкинутые фортуной до самых небес, всегда немного сумасшедшие, – разъяснял Якову добряк Петер – про ландрата. – Голова у них от рождения занесена столь высоко, что упирается в облака. Частенько такие гордые шеи и ломаются – о небесную твердь… Яков пребывал в растерянности, все никак не мог поверить – что экзамен его на должность личного хирурга оказался столь жестокой забавой. Петер же, равнодушный ко всему, лениво описывал братцу Яси нравы некоторых придворных звезд – на которых в бытность свою в Москве успел изрядно насмотреться. Игорный дом назывался негласно «Семь небес», так как состоял из семи игровых залов, порядковые номера которых возрастали – в зависимости от положения игравших в них персон. На первом, втором и третьем небесах, в подполе, играли кучера и солдаты, на четвертом и пятом, на антресолях под самым потолком – младшие офицеры, попы и разночинцы (на том же этаже помещались и девочки). Высокородные господа, почти все в темных носатых масках, скрывающих лицо и заметно искажающих голос, пребывали в высших сферах, на небе шестом и седьмом, в парадных залах просторного купеческого дома. Впрочем, на седьмое небо хода не было никому, кроме избранных лиц – за этим следили специальные охранники, и Якову с Петером пришлось удовольствоваться небом предпоследним, шестым. |