Книга Ртуть и золото, страница 99 – Елена Ермолович

Солнце уже шло к закату, когда к дому Бидлоу подкатился скромный возок инженера Гросса. Инженер заехал, чтобы прихватить с собою доктора Ван Геделе – на измайловскую премьеру оперы, по случаю тезоименитства. Конечно же, инженер и доктор были не те персоны, чтобы сидеть в зрительном зале, им предстояло следить за представлением из-за кулис, инженеру – за исправностью противовесов и лонжей, а доктору – бинтовать балеринам сухожилия и массировать сведенные мышцы. Обслуга, не более того…

Яков прятался в складках белой тафты и сквозь щели в занавесе смотрел, что происходит в зрительном зале. В зале прибавилось кресел, и галерея на этот раз полным-полна была скрипачей, стрекотавших бравурную увертюру. Высокие персоны еще только рассаживались в креслах – Яков узнал прекрасную цесаревну, всю в розовом, и толстую Барбареньку с папашей, и возле них – золотого кузнечика-гоф-маршала.

Именинница-государыня явилась последней, в сопровождении супругов фон Бюрен и блистательного полковника Левенвольда. Яков сразу приметил, какое на царице платье – очень широкое, с причудливо скроенным лифом, горячечно-алое, словно живая кровь. Анна здорово располнела, и голубые глаза ее как будто выцвели, бледным сапфиром выделяясь на смуглом, оспой порченном лице. «Интересно, у нее-то кто роды примет?» – подумал вдруг Яков.

Суровый, холодный Левенвольд помог царственной подруге устроиться в креслах и что-то интимно зашептал ей на ухо, оглядываясь назад. Кто там был позади у него, бог весть – то ли посол испанский де Лириа, то ли вице-канцлер Остерман, то ли и вовсе Ягужинский, скандалист известный.

Кулисы поползли в стороны, и за спиною Якова послышалось угрожающее:

— Поберегись!

На сцену мелкими шажками двигался белый конь, увенчанный короной и плюмажем, – подарок доброго мецената, обер-камергера. На коне, вцепившись в животное и ручками, и даже ножками, сидел, трепеща, кастрат Ди Маджо, неспособный к верховой езде. Два статиста вели коня под уздцы – до самой сцены – и лишь на краю отпустили. На сцене расставлены уже были и хор жрецов, и Аницетус, и Сенека – все на своих местах, отмеченных мелом. Конь вынес на сцену и Ниро и встал посредине, сам, умница такая. Дунули из-за кулис ветряные машины – и взметнулись, виясь, шелка, и закрученным вихрем полетели блестки. Ди Маджо набрался храбрости и под рыдание скрипок словно заплакал сам:

Левенвольд-старший с услужливым изяществом подал царице веер, а второй Левенвольд, смеясь, предложил своей – невесте ли? – орешки, и та взяла, не чуя подвоха. Госпожа Лопухина, прикованная приличиями к дураку-мужу, следила за ними огненным взором. Ария клокотала, и жизнь в зале кипела – у малышки-наследницы, царицыной племяшки, рвало болонку, Бюрены перешептывались и смеялись – над белым конем из собственных конюшен, который оказался, по их мнению, лучшим из актеров на этой сцене.

— Слава богу, конь пока терпит, – Гросс неслышно подошел и дружески взял доктора под руку. – Ла Брюс сутки не кормил его и воды не давал – от страха.

— Всегда знал, что он злодей, – шепотом отвечал Ван Геделе.

— Левенвольд сегодня уезжает, – Гросс кончиками пальцев раздвинул тафту и глянул в щелочку. – Сегодня последний его день. Отсидит спектакль – и вуала, в Европу…